что я невольно выпрямилась.
— Ксения Дмитриевна, — сказал Победоносцев, — благодарю вас за службу. И поздравляю. — Он произнёс это без торжественной напыщенности, и оттого слова оказались весомее любой длинной речи.
— Вы проявили редкое мужество, стойкость и верность делу, за которое взялись не ради чинов и не ради награды. Надеюсь, после полного восстановления вы ещё вернётесь к нам.
Я посмотрела на Матвея. Он стоял рядом, и в его взгляде не было ни просьбы, ни запрета. Только выбор, который он оставлял за мной.
— Возможно, Константин Петрович, — ответила я. — Но не сейчас.
— Разумеется. Сейчас у вас иная служба, не менее важная. — Он перевёл взгляд на Матвея, затем на Анну Петровну и едва заметно улыбнулся. — И всё же прошу помнить: дверь для вас останется открытой.
Я поблагодарила его. И, к собственному удивлению, почувствовала не вину за то, что не рвусь немедленно обратно, а тихое согласие с самой собой. Да, когда-нибудь мне, возможно, снова захочется искать следы необъяснимого, разбираться в чужих тайнах, идти туда, куда другие боятся заглянуть. Конечно, я уже немного скучала по той жизни, наполненной борьбой, опасностью и странным смыслом, который давала мне служба. Но сейчас мне хотелось остановиться. Выдохнуть. Позволить себе несколько месяцев, а может, и больше, просто жить. Не слушать шёпот прошлого. Не ждать удара. Не искать глазами знак беды на каждом шагу. Победоносцев между тем кашлянул и добавил уже суше:
— И прошу простить ваших коллег. Это я запретил им приезжать. Каждый должен быть на службе.
Я не успела возразить, как из прихожей донёсся голос, который я узнала бы среди сотни других:
— Кому запретили, а кто и не послушался!
В комнате стало тихо. Я обернулась. В дверях стояла Аделаида Крестовская в дорожной накидке, слегка запылённой после пути, с выбившейся из-под шляпки седой прядью и саквояжем в руке.
Выглядела она усталой, нахальной, прекрасной и совершенно живой. Настолько живой, что у меня перехватило дыхание. В первое мгновение я даже не двинулась. Просто смотрела на неё, и перед глазами, как бывает только в минуты сильного потрясения, снова поднялся ведьмин дом: карты, вращающиеся вокруг нас; соль, вспыхнувшая тонкой линией; вороны под потолком; красные нити, впивающиеся в тело; Аделаида в огне, сражающаяся, яростная, отчаянная; белая вспышка; пепел на поляне. Мы с ней не просто были знакомы. Не просто вместе работали. Мы прошли через место, из которого нельзя было выйти прежними. Мы видели смерть друг друга слишком близко. Мы спасали друг друга не из вежливости, не из долга. Каждая из нас отдала бы свою жизнь за другую.
Я побежала к ней через комнату. Аделаида поставила саквояж на пол и шагнула мне навстречу. Мы обнялись крепко, неловко, с такой силой, что у меня болезненно отозвались рёбра, но я даже не подумала отстраниться. Наоборот, прижалась крепче. Она дрожала. Или это дрожала я. Скорее всего, обе.
— Живая, — прошептала она мне в плечо.
— И ты живая. Дорогая моя. Спасительница моя.
— Ну конечно. Не доставлять же ведьмам такого удовольствия. — Голос у неё пытался быть прежним, насмешливым, дерзким, но я услышала, как он дрогнул на последнем слове.
Я отстранилась, взяла её за плечи и внимательно посмотрела в лицо. Она тоже похудела. Под глазами лежали тени, на виске белел тонкий след, которого прежде не было, и в глазах её, при всей привычной бойкости, оставалось то особое знание, которое невозможно получить иначе, чем однажды оказавшись на краю. Я провела пальцами по её руке, словно убеждаясь, что она не исчезнет.
— Ты приехала.
— А ты думала, я пропущу это событие? А Победоносцев обрыбится со своими запретами.
Я рассмеялась, и смех неожиданно перешёл почти в всхлип. Аделаида тут же снова обняла меня.
— Тихо, тихо. Не реви. У тебя платье красивое, жалко испортить.
— У меня нет сил на приличия.
— Вот и славно. После того, как мы сожгли древнюю тварь вместе с её гнездом, приличия выглядят необязательной роскошью.
Я почувствовала, как рядом остановился Матвей. Он не вмешивался, просто был рядом, и от этого становилось ещё спокойнее. Победоносцев, к моему удивлению, не сделал ни одного строгого замечания. Только посмотрел на Аделаиду поверх очков с таким выражением, будто прекрасно понял: запрещать этой женщине что-либо — занятие не только бесполезное, но и вредное для душевного равновесия.
— Аделаида Ивановна, — сказал он наконец, — я, кажется, ясно распорядился...
— Константин Петрович, — перебила она с самым невинным видом, — я вас очень уважаю. Именно поэтому решила не заставлять вас менять распоряжение. Просто приехала без разрешения.
Анна Петровна прикрыла рот платком. Левицкий кашлянул, пытаясь скрыть смех. Матвей отвернулся к окну, но я видела, как дрогнули его плечи.
Победоносцев несколько секунд смотрел на Аделаиду, потом перевёл взгляд на меня, на Матвея и произнёс:
— В таком случае я ничего не видел.
— И правильно, — сказала Аделаида. — Зрение надо беречь.
И вот тогда смех прокатился по комнате уже открыто. Я держала Аделаиду за руку и думала, что без неё не было бы этого дня. Не было бы меня рядом с Матвеем. Не было бы Николаши, который сейчас выглядывал с любопытством: кто эта странная барышня, заставившая всех взрослых одновременно смеяться и плакать. Возможно, не было бы и многих других людей, которые никогда не узнают, что однажды две женщины вошли в слепой дом и вышли из него живыми только потому, что не отпустили друг друга.
Николаша всё-таки не выдержал и подошёл ко мне. Сегодня он был одет особенно аккуратно, причёсан так тщательно, что на голове не осталось ни одного обычного вихра, хотя, судя по его недовольному виду, это стоило Анне Петровне больших трудов. Он посмотрел сначала на меня, потом на Аделаиду.
— Это она сожгла дом? — спросил он тихонько и доверительно. Аделаида присела перед ним на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Не одна. Мы вместе.
Николаша серьёзно обдумал это короткое объяснение и кивнул, как взрослый.
— Хорошо.
Потом он взял меня за руку. Просто взял и прижался плечом к моему боку. У меня в груди снова что-то дрогнуло, но уже не от страха. Я наклонилась и поцеловала его в макушку, осторожно, чтобы не растрепать торжественную причёску.
— Мой хороший.
Солнце клонилось к закату, в окнах отражался золотой парк, в гостиной пахло пирогами, цветами и воском. Левицкий сидел чуть в стороне, изображал строгость и позволял себе второй кусок пирога, хотя перед этим долго уверял, что сладкое вредно для людей его возраста.
Аделаида спорила с Победоносцевым о чём-то вполголоса, и
