в этом ритуале подобие стабильности, якорь в море его абсолютной власти.
Я боролась с этим. Каждый вечер, садясь за стол, я напоминала себе, кто он и что он сделал. Но когда он однажды, в ответ на мой стон от боли в спине, молча пододвинул мне вторую подушку, прежде чем Ирина успела это сделать… я поняла, что война зашла на новую, куда более сложную территорию. Война не только за тело, но и за те крошечные, предательские кусочки прошлого, что прорывались сквозь его лед и мою ненависть, создавая между нами жутковатую, болезненную связь. Связь тюремщика и пленника, знающих друг друга слишком хорошо, чтобы оставаться просто врагами.
* * *
Тишина после его ухода была густой, как вата. Я сидела в том же кресле, глядя в темноту за окном, но уже не видела парк. Передо мной стоял образ его лица в тот миг, когда он сказал про кусочки. Не холодного Альфы, не стратега, а человека, застигнутого врасплох собственной памятью.
Это было хуже, чем прямой удар. Удар можно отразить, на него можно ответить яростью. А что делать с этой щелью в его броне? С этой выпавшей из времени деталью, которая связала его прошлое с моим настоящим?
Следующий вечер был пыткой ожидания. Я нарочно взяла книгу потолще и уткнулась в нее, пытаясь доказать себе, что мне все равно. Но когда в 19:45 дверь открылась, мое сердце все равно сделало тяжелый, предательский толчок. Он вошел, и его взгляд скользнул по корешку книги, будто отметив для себя факт: «читает». Все тот же молчаливый аудит.
Мы сели. Тишина. Звук приборов. Я старалась есть крупно, небрежно, назло той его наблюдении. Откусила большой кусок хлеба.
Он ничего не сказал. Но уголок его рта дрогнул на миллиметр. Он видел мой протест. И, кажется, нашел его… предсказуемым. Бесполезным. Как бунт ребенка.
От этого стало еще невыносимее.
— Надоело, — вдруг сказала я громко, нарушая тишину, которую он так ценил.
Он медленно поднял на меня глаза, поставив стакан.
— Что именно? — повторил он свой вопрос прошлого вечера, но теперь в его тоне была едва уловимая, опасная игра.
— Все. Эта еда. Этот вид. Эта… тишина. Я не могу дышать в этой тишине!
Он откинулся на спинку стула, и в его позе появилась расслабленность хищника, которому наконец-то показали слабину.
— Ты дышишь вполне нормально. Врач подтверждает.
— Я не о кислороде! — голос сорвался, и я ненавидела себя за эту слабость. — Я о… о воздухе! Здесь нет воздуха! Здесь только ты!
Он помолчал, изучая меня. Потом сказал очень тихо:
— Мне этого тоже достаточно.
От этих слов у меня перехватило дыхание по-настоящему. В них не было романтики. Была ужасающая, абсолютная правда. Ему хватало этого. Его мира, ограниченного этими стенами, этим столом, моим присутствием. Как соколу в огромном, но все же вольере. Ему не нужно было большего.
— Ты сумасшедший, — прошептала я.
— Возможно, — согласился он, не моргнув. — Но это мое сумасшествие. И теперь оно — твоя реальность. Привыкай дышать им.
Он взял нож, снова принялся за еду, будто только что обсудили погоду. Но напряжение в воздухе не рассеялось. Оно сгустилось, стало осязаемым, как запах грозы.
С тех пор тишина за столом стала полем битвы. Иногда я нарушала ее нарочно, задавая абсурдные вопросы.
— Ты проверяешь, как я жую? Заносишь в отчет: «Пережевывает тщательно, двадцать движений на кусок»?
Он не отвечал. Но я видела, как его челюсть напрягалась.
— Ирина тебе докладывает, сколько раз я сходила в туалет? Или камеры в ванной тоже есть?
В этот раз он отложил нож. Медленно. Звон фарфора прозвучал предостерегающе.
— Камер в ванной нет, — сказал он ледяным тоном. — Потому что это контрпродуктивно. Высокий стресс у матери вредит ребенку. Все, что я делаю, направлено на минимизацию стресса. В том числе — терплю твои истерики.
— Минимизацию стресса? — я задохнулась от возмущения. — Ты украл меня! Запер в своем доме! Какой, к черту, минимум стресса?!
— Альтернатива была хуже, — парировал он. — На воле, с расколотым амулетом, на тебя бы вышла не только Анна. Мой мир кишит теми, кто почуял бы силу в тебе и в ребенке. Здесь ты в безопасности. Даже от себя самой.
В его словах впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее… оправдание. Жесткое, извращенное, но оправдание. Он искренне верил, что этот золотой ад — лучшее, что он может мне предложить.
И тогда меня осенило. Может, и не осенило, а просто накопившаяся ярость и отчаяние нашли новый выход. Если он так хочет контролировать каждую деталь… почему бы не дать ему деталь, которую он не сможет переварить?
Вечером, когда он, как обычно, молча наблюдал, как я ковыряюсь в салате, я сказала, не глядя на него:
— Он любит слушать классику. Когда я включаю Вивальди, затихает.
В воздухе что-то дрогнуло. Я подняла глаза. Он замер, кусок мяса на вилке так и не попав в рот. Его взгляд стал пристальным, острым.
— Кто?
— Наш сын, — сказала я, позволяя гордости и нежности (настоящей, не наигранной) прозвучать в голосе. Я смотрела прямо на него. — Он затихает и слушает. А когда играет что-то тяжелое и громкое — пинается, протестует. У него уже есть вкус.
Виктор опустил вилку. Медленно. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала целая буря. Он перерабатывал информацию. Не медицинский факт. Не данные с УЗИ. А качество. Характер. Привычку. Своего еще не рожденного сына.
— Вивальди… — повторил он беззвучно, будто пробуя это слово на вкус, на связь с чем-то.
— «Времена года», — уточнила я, наслаждаясь, как каждое мое слово вбивает клин в его безупречную систему. — «Весна», особенно.
Он встал. Резко. Стул отъехал с непривычно громким скрипом. Он прошел к окну, спиной ко мне. Его плечи были напряжены до каменности. Он стоял так минуту, глядя в черное ничто.
— Откуда ты это знаешь? — спросил он, и голос его был приглушенным, хриплым.
— Я чувствую. Мы связаны. Иначе и быть не может.
Он обернулся. Его лицо в полумраке было искажено какой-то внутренней борьбой. Звериное начало в нем рвалось наружу, требуя, наверное, прижать руку к животу и почувствовать эту жизнь самому. Но человек, Альфа, тюремщик — запрещал. Этот конфликт был написан в каждой черте.
— Это… важно, — выдавил он наконец. — Нужно сообщить врачу. Для… развития.
Он пытался загнать это в рамки логики, в ячейку «полезные данные». Но это не удавалось. Это было больше, чем данные. Это было знание. И я ему его дала. Добровольно. Первый кусочек настоящей, не отнятой силой,
