Он поднял голову, и наши взгляды встретились. В его глазах еще плескались отголоски бури ощущений. Золотистые искры в серой глубине. Он видел мои слезы, которые я не смогла сдержать. Он видел мою беззащитность. И в его взгляде не было триумфа. Было что-то вроде… общего потрясения. Как если бы мы оба пережили одно и то же землетрясение.
Он поднялся с колен, движения его были чуть скованными. Он не сел обратно. Постоял, глядя на меня, потом на окно, за которым бушевала стихия.
— Буря скоро закончится, — сказал он тихо, как будто это было важно. И вышел. На этот раз не хлопнув дверью, а закрыв ее с мягким щелчком.
Я осталась одна, положив обе руки на то место, где секунду назад лежала его ладонь. Там все еще чувствовалось эхо его прикосновения, жаркое и несмываемое. Внутри было тихо. Сын заснул, убаюканный знакомой музыкой и, возможно, новым ощущением безопасности, исходившим от того мощного, осторожного присутствия.
Все изменилось. Граница, которую я выстраивала каждый день, стена из молчания и ярости, дала трещину. Нет, не трещину — в нее вписали дверь. И через эту дверь проник не только он. Проникло понимание, что эта связь — не абстракция. Она телесна. Реальна. Она в музыке, которую мы слушаем вместе. В его руке, чувствующей шевеление. В моих слезах, которые он увидел и не использовал против меня.
Это было опасно. Невыносимо опасно. Потому что ненавидеть монстра — просто. А что делать с тем, в ком монстр и отец оказались одним лицом? Что делать с этим призраком близости, прорвавшимся сквозь все барьеры?
Я сидела в темноте, под звуки утихающей бури и последние ноты концерта, и понимала, что игра в тюремщика и пленника только что усложнилась до невозможности. Теперь между нами был он. Наш сын. И его тихое, властное присутствие перекраивало все правила.
Глава 56. Мороженое
Он не ушел. Он вернулся.
Не сразу. Прошло может, полчаса. Музыка давно стихла, ветер за окном превратился в усталое завывание. Я все еще сидела в кресле, прижав ладони к тому месту, где еще жило эхо его прикосновения. Дверь открылась беззвучно. Он вошел, и в руках у него было не что-то грандиозное, а два простых шерстяных пледа. Темно-серых, тяжелых, теплых.
Он не смотрел на меня. Прошел к огромному дивану у камина и бросил один плед на него. Второй оставил в руках.
— Ирина говорит, отопление в этой части дома может сбоить при таком ветре, — произнес он, и его голос звучал непривычно глухо, будто он говорил сквозь какую-то внутреннюю преграду. — Ты не должна мерзнуть.
Это была забота? Или миссия по устранению угрозы? Угрозы переохлаждения ценного актива. Но в контексте того, что было полчаса назад, это звучало иначе.
Он стоял посреди комнаты, неуклюже, будто не зная, что делать дальше. Уйти после такого — значило бы признать, что между нами что-то случилось, и отступить. Остаться — было нарушением всех его же правил дистанции.
— Я не замерзну, — сказала я тихо, но не встала с кресла. Это было приглашение. Пассивное, но приглашение.
Он повернул голову, его взгляд скользнул по мне, по моим рукам, все еще лежащим на животе. Он видел, что я не бегу, не отгораживаюсь.
— Ребенок… спит? — спросил он, и в его голосе прозвучала та же неуверенная осторожность, что и в прикосновении.
— Кажется, да. Его… укачала буря. Или музыка. — Я сделала паузу. — Или что-то еще.
Он понял намек. Его челюсть напряглась. Он сделал шаг, потом еще один. Не к креслу. К дивану. Он сел на его край, далеко от того места, где лежал плед. Положил свой плед рядом. Сидел, склонившись вперед, упираясь локтями в колени, сцепив пальцы. Он смотрел на огонь в камине, но был напряжен, как струна.
Тишина снова воцарилась в комнате, но это была другая тишина. Не враждебная пустота, а наполненное невысказанным пространство. Воздух был густым от всего, что произошло: от его вопроса «можно?», от дрожи в его пальцах, от силы ответного толчка, от моих слез.
— Я не знал, что это так… — он начал и оборвал, с силой сжав пальцы.
— Что? — спросила я, почти шепотом.
— Конкретно, — выдохнул он, подбирая слово, как подбирают ключ к сложному замку. — В отчетах — вес, размер, сердцебиение. На УЗИ — силуэт. Но это… — он жестом, резким и скупым, обозначил пространство между нами, — Это другое. Это сила. Настоящая.
Он говорил не о физической силе толчка. Он говорил о силе присутствия. О том, как эта маленькая жизнь ворвалась в его выстроенный, контролируемый мир и заставила его преклонить колено. В буквальном смысле.
— Да, — просто сказала я. — Он настоящий. Самый настоящий из всего, что есть.
Он кивнул, коротко, все еще глядя в огонь.
— Раньше я думал… — он снова запнулся, будто слова были острыми осколками, которые режут губы. — Я думал, это будет продолжение. Часть плана. Наследник. Но он… он уже отдельный. Уже сейчас. Со своими… реакциями.
В этом было потрясающее откровение. Виктор Сокол, чья жизнь была построена на поглощении и контроле, впервые столкнулся с чем-то, что нельзя было просто поглотить. С чем-то, что существовало рядом, а не внутри его воли.
Я медленно поднялась с кресла. Не потому что хотела к нему подойти. Мне было тяжело, спина ныла. Я потянулась, и сустав хрустнул в тишине. Он резко обернулся, инстинктивно, будто проверяя, все ли в порядке. Его взгляд был острым, настороженным, но уже без прежней ледяной оценки. В нем была гипер-бдительность, смешанная с чем-то новым.
Я прошла к дивану и села на другой его конец, устроившись в углу, подальше от него. Взяла плед, который он принес, и накинула его на ноги. Действие было мирным, бытовым. Но в контексте — революционным. Я приняла его «миссию». Я использовала его плед.
Он наблюдал за этим, не двигаясь. Потом его плечи чуть расслабились. На один градус.
— Боль в спине? — спросил он. Снова врач, но теперь с оттенком… не участия, а необходимости знать, чтобы устранить проблему.
— Обычное дело на таком сроке, — пожала я плечами.
— Нужно сообщить врачу. Он может показать упражнения. Или сделать специальный массаж.
— Массаж? — я не смогла сдержать короткий, сухой смешок. — От твоего личного врача? Нет уж, спасибо.
Он промолчал, но я увидела, как в его глазах промелькнула мысль. Быстрая, как тень сокола. Мысль о том, что есть что-то, чему нельзя доверить наемного специалиста. Что-то слишком близкое.
Мы снова погрузились в тишину,
