не спишь. Твое дыхание сбивчивое.
Черт. Он даже за этим следил.
— А твое — слишком громкое, — буркнула я в подушку, не поворачиваясь. — Мешает.
— Я почти не дышу, когда работаю. Это ты мешаешь себе сама. Перестань ворочаться.
От такой бесцеремонности я села на кровати. Плед сполз.
— Ох, извини, что своим беременным дискомфортом отвлекаю тебя от мировых финансовых дел! Может, выселишь меня в подвал? Там я не буду тебе мешать!
Он медленно повернул голову. Свет от экрана освещал одну половину его лица, делая его похожим на маску.
— Подвал сырой. Не подходит. А капризы я переживу. Ложись.
«Капризы». Слово, как пощечина. Во мне что-то взорвалось.
— Я хочу мороженого.
В комнате повисла тишина. Он смотрел на меня, явно перерабатывая информацию. Это не вписывалось в его сценарий.
— Сейчас два часа ночи, — констатировал он. — Магазины закрыты.
— В морозильнике на кухне есть. Я видела сегодня. Ванильное. — Я сказала это с вызовом, ожидая отказа, гнева, чего угодно.
Он закрыл ноутбук. Встал.
— Сколько? — спросил он просто.
— Что?
— Сколько грамм? Четверть пачки? Половину?
Он спрашивал совершенно серьезно. Как о дозировке лекарства. Во мне боролись ярость и абсурдность ситуации.
— Чашку. Небольшую чашку. И… горсть клубники, если есть. И взбитые сливки из баллончика.
Я выпалила это, сама удивляясь своей наглости. Он кивнул, коротко, и вышел из комнаты. Я осталась сидеть с открытым ртом. Неужели он, Виктор Сокол, пошел в два ночи за мороженым с клубникой для своей пленницы?
Через десять минут он вернулся. В руках у него был небольшой серебряный поднос. На нем — хрустальная креманка с идеальным шариком мороженого, горсть промытой клубники в отдельной пиале и, о боже, баллончик со взбитыми сливками. И еще тонкое вафельное печенье, торчащее, как парус.
Он поставил поднос на тумбочку рядом со мной.
— Ешь. Но медленно. Чтобы не заболело горло.
Я смотрела на это совершенство, созданное его руками в ночной тишине его кухни, и чувствовала, как трещит моя картина мира. Он не злился. Он… выполнил задачу. Устранил проблему под названием «каприз беременной». С максимальной эффективностью и даже с элементами эстетики.
Я взяла креманку. Мороженое было идеальной температуры. Я съела ложку, потом еще. Он вернулся в кресло, снова открыл ноутбук, но уже не печатал. Просто смотрел в экран, а краем глаза, я чувствовала, наблюдал, как я ем.
Когда я доела последнюю клубнику, чувство дискомфорта вернулось. Но теперь это было не просто физическое. Это было смущение. Благодарность, которую я ни за что не произнесу. И злость на саму себя за эту слабость.
— Все еще не спится? — спросил он, не глядя.
— Спина. Не могу улечьться, — пробормотала я, отодвигая поднос.
Он снова встал. Подошел к кровати. Я напряглась. Но он лишь взял одну из моих бесчисленных подушек, скомкал ее по-другому и молча подложил мне под бок. Потом другую — под спину. Его движения были не нежными, а точными, как у физиотерапевта.
— Попробуй сейчас.
Я легла. Было… лучше. Намного лучше.
— Спасибо, — вырвалось у меня против воли, шепотом.
Он ничего не ответил. Просто вернулся на свой пост. Но теперь в его позе, когда он снова уткнулся в экран, было что-то менее неприступное.
Я закрыла глаза, решив хоть попытаться заснуть. И тогда началось самое странное. В тишине, нарушаемой только тихим жужжанием ноутбука, я начала чувствовать его. Не как угрозу. Как… присутствие. Теплое, живое, постоянное. Охраняющее. В темноте за веками мои мысли понеслись по опасному пути. Воспоминания о том, как он стоял на коленях. О том, как его пальцы дрожали. О том, как он сказал «он сильный». И о том, как он выглядел, выходя из душа, с каплями воды на ключицах…
Я резко открыла глаза, гоня прочь эти образы. «Он твой тюремщик. Он похититель. Он холодный, расчетливый монстр», — твердила я себе. Но монстр принес ванильное мороженое со взбитыми сливками в два часа ночи. И поправил подушки.
Он, казалось, погрузился в работу. Я снова закрыла глаза, на этот раз решив сосредоточиться на своем дыхании. И почти провалилась в сон, когда услышала новый звук.
Тихий стон. Сдавленный. Исходящий от него.
Я приоткрыла глаза. Он сидел, откинув голову на спинку кресла, глаза были закрыты. Его лицо, освещенное теперь только слабым светом от камина, было искажено гримасой усталости или… боли? Он провел рукой по лицу, по лбу, будто смахивая невидимую тяжесть. В этой позе, без защиты рабочей сосредоточенности, он выглядел не Альфой, а просто измотанным мужчиной. Мужчиной, который, возможно, не спал полноценно с тех пор, как нашел меня. Который вел войну на два фронта: с Анной снаружи и со мной — внутри.
Неожиданная, острая жалость кольнула меня в грудь. Я тут же подавила ее. Но любопытство осталось.
— Голова болит? — спросила я тихо, не думая.
Он вздрогнул, открыл глаза. Взгляд был острым, мгновенно вернувшимся в реальность.
— Мигрень. Ничего.
— От кофе и экрана по ночам, — заметила я. — И от стресса.
Он уставился на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде мрачной иронии.
— Ты думаешь, у меня есть иные варианты провести ночь?
Это был риторический вопрос. Но в нем прозвучала доля той же изоляции, что испытывала я. Он был заперт здесь так же, как и я. Добровольно, но заперт.
— Есть снотворное в аптечке в ванной, — сказала я, вспомнив упаковку, которую видела днем. — Безрецептурное. Не сильное.
Он помолчал.
— Нельзя. Должен быть начеку.
— Начеку против чего? Я что, собираюсь задушить тебя подушкой? — я фыркнула.
Уголок его рта дрогнул.
— Ты могла бы попытаться. Но речь не об этом. Я должен быть в состоянии реагировать. Всегда.
Это «всегда» прозвучало как приговор. Его собственная тюрьма была из титановой воли и гипер-ответственности. И, возможно, страха. Страха снова что-то упустить.
Я не знала, что сказать. Мы смотрели друг на друга через полумрак комнаты — он в своем кресле-дозоре, я в своей кровати-клетке. Два острова в одном океане одиночества.
— Ложись спать, Лианна, — сказал он наконец, и в его голосе впервые за всю ночь прозвучала не повелительная, а усталая нота. — Хоть кто-то из нас должен выспаться.
Я легла, повернувшись к нему на этот раз лицом. Он снова уставился в потухший экран ноутбука, но я видела, что он не видит его. Он просто сидел, неся свою вахту. Охраняя свои границы. И наши.
И засыпая, под мерный звук его, наконец, ровного дыхания, я поймала себя на мысли, что впервые за много дней не чувствую себя одинокой в этой комнате. И это
