Жена Альфы - Клара Моррис

— Расскажи, — вдруг сказал он, не глядя на меня.

— Что?

— О том времени. О прошлом. Как это было. Когда ты… вернулась.

Это был не приказ. Это была просьба. Тихая, но неотменимая. Он повернул голову, и в его взгляде не было желания докопаться до слабости или проверить историю. Была жажда понять контекст. Узнать почву, из которой выросло это чудо, этот «настоящий» ребенок.

И я поняла, что сейчас — тот самый момент. Не в истерике, не под давлением. В этой странной, хрупкой тишине после бури. Когда он слушает. По-настоящему.

Я откинулась на спинку дивана, укрывшись пледом по горло, и начала говорить. Тихим, ровным голосом, глядя в ненастоящий огонь.

Я рассказала ему не все. Не с самого начала. Я начала с того момента, когда очнулась в доме, с дикой паникой в груди и знанием, что я беременна. Я рассказала про ужас, про непонимание, как жить в этом мире, где все знакомо и все враждебно. Про то, как искала следы себя-Ланы и находила лишь пустоту в архивах, лишь слухи о «девушке, которая пропала». Про амулет, который не скрывал, а «замораживал» правду, давая время.

Я говорила, а он слушал. Не перебивая. Не двигаясь. Лишь иногда его пальцы сжимались сильнее, когда я упоминала страх, панику, одиночество. Его лицо оставалось каменным, но в глазах бушевали тени — ярость когда я рассказывала как Анна велела тем мужчинам вывести меня подальше, изнасиловать, а затем убить, когда я описала, как перенеслась обратно в будущее.

Я не сказала, что люблю его. Я не сказала, что скучала. Я говорила о фактах, выживании и о ребенке, как о единственном якоре в этом хаосе.

Когда я замолчала, в комнате стояла такая тишина, что казалось, можно услышать, как падают искры в камине. Он долго не шевелился. Потом медленно поднял голову.

— Анна знала, — произнес он. Его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости, но направленной не на меня. — Она не просто знала, что ты не просто исчезла — она пыталась убить тебя тогда. И почти преуспела.

— Да, — выдохнула я.

— И все эти годы… — он не договорил, но я поняла. Все эти годы он жил с пустотой, которую оставила «пропавшая» Лана, а рядом с ним была та, кто эту пустоту создала. Кто украла у него не только женщину, но и эти годы, эту возможность.

Он резко встал и прошелся к окну. Его фигура была напряжена, будто он готов был взлететь и разорвать что-то.

— Я уничтожу ее, — сказал он в стекло, и это была не угроза, а клятва. Новая. Теперь это была не бизнес-месть за предательство, а что-то личное, кровное.

— Нет, — тихо сказала я.

Он обернулся, глаза сверкали.

— Ты хочешь пощады для нее? После всего?

— Я хочу, чтобы это сделала я. Но… не сейчас. Сейчас это не важно. Важно — вот он. — Я положила руку на живот. — И я. И эта… тишина после бури.

Он смотрел на меня через всю комнату, и в его взгляде шла война. Война между жаждой немедленной, кровавой расплаты и чем-то другим. Тем, что я только что назвала.

Он медленно выдохнул. Напряжение не спало, но отступило, уступив место тяжелой, изможденной ясности.

— Ты права, — сказал он, и это прозвучало почти как поражение. Поражение его старой, одержимой ярости перед новой, более сложной реальностью. — Не сейчас.

Он вернулся к дивану. Не сел на свой конец. Он сел ближе. Посередине. Все еще на почтительном расстоянии, но уже в пределах досягаемости. Он снова уставился в огонь.

— Спи, — сказал он через какое-то время, не глядя на меня. — Я посижу здесь.

Это не было предложением охраны. Это было заявлением о присутствии. Он не мог уйти. Не после того, что услышал. Не после того, что почувствовал. Его мир треснул, и ему нужно было время, чтобы ощутить новые границы. И сделать он это мог только здесь. Рядом с эпицентром взрыва. Рядом с нами.

Я не спорила. Я сдвинулась глубже в угол, укрылась пледом с головой, закрыла глаза. Я не спала. Я чувствовала его присутствие в трех метрах от меня. Тяжелое, живое, насыщенное невысказанными мыслями и новой, сырой болью. Но оно больше не давило. Оно просто было. Как стена, которая вдруг оказалась не холодной преградой, а стороной одной пещеры, в которой мы оба укрылись от собственных бурь.

И в этой темноте, под шершавой тканью его пледа, я впервые за долгие-долгие годы почувствовала не одиночество. А странную, искаженную общность. Мы были вместе не потому что хотели этого. А потому что правда, жизнь и боль связали нас крепче любых цепей. И сбежать от этого уже было нельзя. Ни ему. Ни мне.

* * *

Он не ушел. Это осознание висело в воздухе гуще, чем запах дорогого мыла, который он принес из ванной. Он принял душ. В моей ванной. Я слышала шум воды, и каждый звук падающих капель отдавался внутри меня тихим, яростным протестом. Это было вторжение на новый, интимный уровень.

Когда он вышел, я притворилась спящей, лежа к нему спиной, но краем глаза, сквозь ресницы, увидела его. Он был в простых темных тренировочных штанах и футболке, его волосы были влажными и казались темнее обычного, падая на лоб. Он выглядел... моложе. Более уязвимым. И от этого — еще опаснее. Он прошел к креслу у камина, куда Ирина зачем-то притащила небольшой столик с его ноутбуком и папками. Щелкнула лампа с мягким, направленным светом. Он открыл крышку, и холодное синее свечение экрана очертило его профиль.

Я лежала и ненавидела. Ненавидела тихий стук его пальцев по клавиатуре. Ненавидела его сосредоточенное, погруженное в работу выражение, будто ничего экстраординарного не произошло. Ненавидела то, как мое тело, вопреки воле, начало прислушиваться к ритму его дыхания.

«Работай и уходи», — мысленно приказала я ему. Но он не уходил.

Часы пробили где-то в доме полночь. Я ворочалась, пытаясь найти положение, в котором бы не ныла спина и не давил на мочевой пузырь этот огромный, неудобный живот. Подушки были мягкими, но казались сделанными из камня. Я вздохнула, слишком громко.

Стук клавиш прекратился.

— Не спится? — его голос в темноте был низким, но не сонным. Бодрым. Собранным.

Я промолчала, делая вид, что сплю.

— Лианна. Я знаю, что ты