ситуации, когда осложнения переставали быть теоретическими, ведь поврежденная голосовая связка могла украсть не только голос, но и будущее.
Доктор Рао повернула к ним монитор, прокручивая снимки Арии.
— Это многоузловой зоб со значительным сдавлением трахеи, — спокойно пояснила она. — Он доброкачественный, но его расположение и скорость роста делают его крайне опасным: если оставить его без лечения, риск перестанет быть теоретическим — он станет чисто механическим.
Она подробно объяснила суть процедуры и ее риски: временную охриплость, небольшой, но реальный шанс необратимого повреждения голосовых связок, упомянув при этом, что частота осложнений в ее практике была низкой, а результаты — превосходными.
— Я бы не стала рекомендовать это, если бы не верила, что мы сможем добиться хорошего результата, — подытожила она.
Серафина утвердительно кивнула:
— Я знаю, что это необходимо, и не терпит отлагательств.
— Да, — подтвердила доктор Рао. — Именно так.
Ее взгляд смягчился, когда она заметила слезы на глазах Арии:
— Я уже сталкивалась с подобными случаями, мы о тебе позаботимся.
Она немного помедлила:
— У меня как раз отменилась операция, так что я могу принять ее в четверг утром.
Через два дня.
— Мои сотрудники из бухгалтерии помогут вам во всем разобраться, — добавила она.
— Спасибо, — искренне поблагодарила Серафина.
Их проводили в соседний кабинет, где женщина по имени Шелли с привычной оперативностью пробежалась по цифрам.
— Сто восемьдесят семь тысяч пятьсот долларов, — огласила она. — Оплата должна быть внесена до начала операции.
Хирургическая группа Рао работала в частном порядке, вне страховых сетей, требуя полной предоплаты — такова была цена скорости и цена лучшего из возможных вариантов.
Эта цифра обрушилась на нее как удар.
В голове Серафины молнией пронеслись мысли о ее сбережениях: о первоначальном взносе, на который она копила годами, о неприкосновенной пенсии и об армейских накоплениях, которые просто не успеют обналичить вовремя, даже если она потратит их под ноль.
Ей все равно не хватало больше ста тысяч.
Мечта о собственном доме растворилась в одно мгновение, но это не имело никакого значения: она была готова подписать все, что угодно.
Но даже это не решало проблемы.
Ария была ее сестрой, ее ответственностью и единственной семьей, которая у нее осталась.
Серафина подалась вперед и взяла Арию за руку; ее хватка была твердой, несмотря на поднимающуюся глубоко в груди дрожь.
— Я все улажу, — пообещала она.
И хотя она пока не знала как.
Она это сделает.
Глава 6
Дипломатический корабль был для него слишком тихим.
Его корпус пел мягкую, дисциплинированную ноту сквозь палубное покрытие: никакого резонанса военного корабля, никакой вибрации от циклов систем вооружения, никакого гула ненасытных двигателей, созданных для устрашения. Это судно было предназначено для того, чтобы на него смотрели, а не боялись; оно несло в себе статус, а не угрозу.
Макрат лежал, вытянувшись в заднем отсеке, где потолок изгибался ниже, а световые полосы тускнели; его спина опиралась на холодный композит, ноги были вытянуты, а хвост свернут в свободную петлю, никого не касаясь. Экипаж предоставлял ему пространство без лишних слов: они не смотрели в его сторону чаще, чем это было необходимо, и не говорили громче, чем шепотом.
Они усвоили, как вести себя рядом с ним, и четко знали, чего делать не следует.
Его маска скрывала движение челюстей при дыхании и медленное расширение ребер под живой броней, прилегавшей к нему как вторая кожа. Броня находилась в сдерживающем состоянии: гладкие пластины вдоль плеч, неглубокий гребень на позвоночнике и едва заметные зазубрины на предплечьях. Она могла раскрыться в одно мгновение, превратившись в нечто иное, но он не побуждал ее к этому — только не здесь.
Жорен сидел впереди вместе с переговорщиком и пилотом, воплощая собой прямые линии и церемониальный контроль. Одеяния Верховного Арбитра были скроены так, чтобы излучать власть через весь зал, а не ради удобства в тесном салоне корабля, и они струились вокруг ног Жорена, словно разлитые чернила. Саэл не любили неудобств: они мирились с ними лишь тогда, когда альтернативой был крах.
Макрат закрыл глаза.
Он не спал, ведь сон требовал доверия к тишине, а его тело больше не воспринимало тишину как безопасность — оно воспринимало ее как мгновение перед ударом.
Его разум делал то, что делал всегда, когда исчезали внешние раздражители: блуждал по одним и тем же тропам, пока почва не истончалась до предела.
Перед мысленным взором проносились планеты, война и кровь: джунгли на Итре после дождя, когда кроны деревьев плакали, земля парила, а все живое прятало клыки за листвой; старые битвы, где воздух на вкус казался смесью железа и древесного сока. Звук разрываемого горла под его руками и момент облегчения — всегда короткий, всегда острый, — когда давление внутри спадало, и он снова мог дышать как нормальное существо.
Нормальное.
Для Кха'рууна это слово не имело никакого смысла.
Кха'руунов не воспитывали — их собирали как урожай.
Он помнил вкус своего первого вдоха через фильтрационную маску в младенчестве, стерильный воздух кастовых яслей и густой запах антисептика и металла. Он не помнил лица своей матери, не помнил семьи или того, как гражданские мягко разговаривают со своими детьми: это были лишь истории, которые он слышал, информация, подаваемая тем же тоном, что и инженерные спецификации.
Рождение Кха'рууна не было гарантированным или предсказуемым. Эти рецессивные гены передавались по кровным линиям, которые Саэл отслеживали с маниакальным терпением, ожидая правильного слияния, и когда это происходило, младенца забирали еще до того, как успевала сформироваться привязанность.
Неудобство для гражданских, но абсолютная необходимость для города.
Кха'руун был ресурсом, устройством сдерживания, клинком, принадлежащим округу и управляющей им правительственной касте.
Он принял это, ведь выбора ему никогда не давали.
Но с чем он так и не смирился — и что его тело отказывалось принимать сейчас — так это с тем, что последовало за этим. С моментом, когда контроль начал ослабевать, а насилие внутри него перестало быть просто инструментом, превратившись в голод.
Он позволил воспоминаниям шагнуть вперед — не по собственному желанию, а потому, что так происходило всегда: он увидел себя на нейтральной станции в недавнем прошлом, в тот миг, когда ограничения рухнули, и тела складывались под ним, как куски ткани. Он увидел кровь, растекающуюся по отполированному полу — слишком яркую, слишком отчетливую, и увидел глаза гражданских, Хайракки и представителей других рас, широко распахнутые от ужаса и отражающие его силуэт.
Ему следовало бы испытывать стыд, но он чувствовал облегчение: на один удар сердца, на два, на три —
