полы.
Потом снова, позже, это давление вернулось, сопровождаемое скрежетом зубов, когда Дельфина потребовала, чтобы Клео переделала завтрак, потому что он был недостаточно горячим.
А потом случился взрыв.
Дельфина приказала Клео вручную выстирать все до единого свои двадцать семь шёлковых халатов к рассвету. Задание, на которое у Клео ушло бы несколько дней.
Клео сорвалась.
Она накричала на Дельфину.
Слова выходили неправильно, и только половина из них имела смысл, но её понесло, и она не могла остановиться.
Остановила её только пощёчина.
Удар удивил Дельфину не меньше, чем Клео.
При всей своей жестокости, при всех ужасных вещах, которые она совершила с Восточным Краем и людьми, населявшими его, в своём бесконечном стремлении к власти и значимости Дельфина никогда не поднимала руку на Клео.
Клео потёрла саднившее место, молча.
А Дельфина, раздувая ноздри, развернулась и умчалась прочь.
Возможно, это и стало началом конца.
Давление вернулось и больше не уходило.
Клео не знала, как сбежит от Дельфины, но была полна решимости это выяснить.
Она никогда бы не догадалась, что Ведьма Запада вложит решение прямо ей в руку.
А решение? Длинное узкое перо, сиявшее, как нефтяная плёнка.
Перо принадлежало крылатой обезьяне. Ведьма Запада дала его Клео и просто велела показать Дельфине.
Увидев перо, Дельфина, вероятно, почувствовала, как её шаткая хватка на власти ослабевает. Если крылатые обезьяны, принадлежавшие Западу, летали над Востоком, значит, они вторгались, нарушали правила, и кто мог приказать им сделать такое?
Эта никчёмная, самовлюблённая, тщеславная Ведьма Запада.
Дельфина стиснула зубы и сказала:
— Покажи мне где.
Теперь они здесь, южнее Дороги из Жёлтого Кирпича, посреди поля подснежников. Как и было велено. Ведьма Запада сказала, что позаботится обо всём остальном.
— Здесь? — спрашивает теперь Дельфина и отпускает юбку, раскидывая руки.
— Думаю, да, — отвечает Клео, потому что что ещё ей делать? Сколько ещё она должна тянуть время?
А затем…
Грохот сверху. Следом пронзительный свист.
Клео и Дельфина одновременно поднимают головы.
«Остальное», как оказалось — это дом, падающий с неба.
ГЛАВА 5
ДОРОТИ
Когда прихожу в себя, то обнаруживаю, что обломки потолка навалены поверх моего тела. Куски штукатурки и сломанные доски. Когда вдыхаю, в лёгких появляется хрип. Пыль покрывает язык и горло, вызывая приступ кашля, а сотрясение от кашля рассылает по рёбрам обжигающую боль.
Когда мне наконец удаётся сделать полный вдох, я зову Тото. Звук его когтей, цокающих по деревянному полу, доносится слева. Он появляется в поле моего зрения, шерсть немного взъерошена, но в остальном пёс цел.
— Слава богу, с тобой всё в порядке.
Он виляет хвостом.
Я оглядываюсь и вижу, что дом превратился в полный разгром.
Почти всё не на своих местах. Кухонный стол стоит в гостиной. Любимое кресло дяди Генри лежит на боку поверх закрытой двери погреба. Корзина тёти Эм с клубками пряжи покоится в кухонной раковине, клубки разбросаны по всей комнате.
Сумрачный синий свет льётся сквозь зубчатые остатки ближайшего окна, обводя стекло полуночным серебром.
Сколько я была без сознания? Утро сейчас или ночь? Трудно сказать, и если бы я не знала лучше, подумала бы, что эта жуткая темнота означает, что буря до сих пор несётся по равнинам.
Я сглатываю и морщусь от саднящей боли в горле.
Вода. Мне нужна вода.
Мои движения медленные и неуклюжие, но мне удаётся сдвинуть обломки в сторону, чтобы сесть прямо, а потом, опираясь на стену позади себя, подняться на ноги.
Мир качается.
В ушах звенит.
Я пробираюсь через комнату к холодильнику и дёргаю за металлическую ручку. Как только дверца открывается, всё содержимое вываливается наружу. Стекло разбивается у моих ног. Сливки расплёскиваются по полу. Маринованная капуста с мокрым шлепком пачкает носки моих ботинок.
Кувшин с водой не добрался так далеко. Он лежит на дне холодильника в куче стеклянных осколков. Остатки воды вытекают наружу.
Меня внезапно мучит жажда.
Я пробую кран, но из него ничего не течёт.
Поворачиваюсь к ванной, и зрение качается из стороны в сторону. В голове глухо пульсирует, и от резкого движения боль перекатывается к месту между глаз.
Когда я инстинктивно поднимаю руку, чтобы помассировать ноющее место, пальцы возвращаются красными от полузасохшей крови.
— Отлично, — бормочу я.
Ведя рукой по стене для равновесия, я добираюсь до ванной и смотрю на своё отражение в зеркале. Только зеркало треснуло, и моё отражение множится на дюжину крошечных версий меня самой.
Ни одну из них я не узнаю̀.
Волосы выбились из кос. Губа рассечена. На лбу распускается фиолетовый синяк вокруг глубокого пореза над переносицей.
Я прожила на ферме достаточно долго, чтобы знать о сотрясениях всё. Когда мне было семь и я дурачилась в амбаре, мне на голову упало полное ведро молока. Именно тётя Эм поставила мне диагноз «сотрясение», когда меня замутило, а потом вырвало.
Я прислушиваюсь к остальному телу. Меня тошнит?
Голова гудит.
Бум. Бум. Бум.
Подождите…
Это не моя голова.
Я возвращаюсь в коридор и снова слышу этот звук, на этот раз на кухне.
Он доносится из двери в погреб.
— Тётя Эм!
Я бросаюсь обратно в главную комнату и падаю на колени, борясь с креслом дяди Генри, чтобы сдвинуть его в сторону. Как только дверь освобождается, я хватаюсь за утопленную ручку и поднимаю её.
— Я здесь, Эм. Кажется, буря закончилась, и…
Белое пятно, порыв воздуха, затем мерцающий синий свет.
Женщина набрасывается на меня, дикая, как зверь.
— Это она тебя послала?
— Какого х…
Я отползаю назад на заднице, но она мгновенно оказывается на мне, пальцы смыкаются на моём горле.
— Это она тебя послала? — снова визжит она.
Её глаза широко распахнуты, рыжие волосы спутаны в беспорядочный клубок. От её дыхания веет резкой кукурузной самогонкой и застарелым табаком.
— Я… не… — стараюсь выдавить слова, но её пальцы сильнее давят на моё горло.
Зрение сужается. Я бью ногами, пытаясь сбросить её с себя.
— Восточный Край — моя территория, — говорит она, раздувая ноздри. Воздух вокруг неё вспыхивает синим, как молния. — Запад его не получит. Он мой!
Тото лает. Женщина оборачивается, и из её горла вырывается крик ужаса.
Она отползает назад и вытаскивает палочку из кармана платья.
— Прочь, зверь!
Она взмахивает ею в его сторону. Тото отлетает назад и врезается в открытый кедровый сундук тёти Эм. Крышка захлопывается, замок щёлкает.
Тото продолжает лаять внутри, скребя когтями по дереву.
— Я не знаю, кто ты, мать твою, и
