Гильдии о вашем самоуправстве».
Я перечитала, аккуратно сложила лист и убрала в шкатулку, оставшуюся от прежнего жильца, — к серебряному бужу, заметкам по кубкам и первому списку запахов.
Прекрасная улика на случай, если дело дойдёт до трибунала. Этот донос пригодится либо моей защите, либо обвинению. Во дворце, кажется, это зависело от того, кто первым поставит печать.
Скандала Кезран устраивать не стал — только бумагу.
Значит, я попала.
На третий день затишье кончилось.
Я вернулась в Покои после обеда и остановилась на пороге. Что-то изменилось, и нос понял это раньше головы. Запах.
Кедр, свежий воск, сухие травы в чаше у окна — всё это было утром. Но поверх обычного покойного дворцового аромата висела чужая нота. Сладко-горькая. Лекарственная.
Я медленно осмотрелась. Стул у умывальника стоял под другим углом. Книга на полке — левее обычного места. Покрывало на кровати разглажено слишком ровно, как после чужих рук, которые очень старались не оставить следов.
На подушке лежал платок. Чужой, из белого шёлка, а в самом центре — бурое засохшее пятно.
Я подошла, подцепила платок краем чистой ткани и поднесла ближе к лицу. Валериановый корень, а под ним — горький миндаль.
Валериана. Сухие пальцы, поправляющие мой воротник.
В горле собрался металлический привкус — как перед разговором, который у хирургов начинается со слов: «Мы сделали всё возможное, но…».
Только вот незадача: Кезран пах полынью и воском. А валерианой в этом дворце пах один-единственный человек — и он не производил впечатления людей, которые оставляют визитные карточки на чужих подушках.
Либо канцлер стал небрежен, либо кто-то очень хочет, чтобы я думала на канцлера.
Кем бы ни был отправитель, послание читалось одинаково: запах смерти на моей подушке — достаточно вежливое предупреждение во дворце, где привыкли убивать чужими руками.
Платок на подушке не прячут — его показывают. А тот, кто показывает, обычно ждёт, что будет дальше.
Убрав платок в шкатулку, я подошла к двери и распахнула её. Мира стояла у стены в нескольких шагах от порога, опустив голову, — в этой неподвижности читалось глухое, обречённое ожидание.
— Заходи, — тихо сказала я.
Стоило ей переступить порог, как я закрыла дверь и демонстративно вогнала тяжёлый засов в паз. Чёткий, громкий щелчок железа поставил точку раньше, чем разговор начался.
— Садись.
— Мне не положено сидеть в вашем присутствии, госпожа.
— Садись, Мира. Давай пропустим ту часть, где мы притворяемся, что ничего не происходит.
Она неохотно опустилась на край стула у умывальника, стиснув колени руками. Я придвинула табурет и села напротив — так близко, что между нами не осталось места для дворцовых тайн.
— Ты ведь видела этот платок до того, как я вошла.
Мира смолчала, но этот её короткий, вынужденный кивок стоил десятка слов.
— И намеренно оставила его на виду. Зачем?
На этот раз она не опустила голову. В её взгляде стояла только смертельная усталость человека, который слишком долго жил среди чужих плохих новостей.
— Тот, кто занимал эту комнату до вас, госпожа… он говорил, что следующий Свидетель должен успеть подготовиться.
— Как его звали?
— Корвин, — выдохнула она едва слышно. Мира невольно обернулась на запертую дверь и заговорила быстрее, глотая слова: — От него остались бумаги. Я знаю, где тайник. Покажу перед рассветом, пока стража сонная. Но если Магистр хотя бы догадается…
Я накрыла её холодные, дрожащие пальцы своей ладонью, возвращая ей остатки самообладания. Так врач придерживает руку пациента перед болезненной процедурой.
— У Кезрана слишком длинный список потерь, Мира. Пополнять его собой я не планирую. И тебя в него не отдам.
Девушка замерла, вглядываясь в моё лицо, а затем решительно поднялась.
— Я приду сама. До первых лучей.
Она поклонилась, и я выпустила её, заперев дверь следом: засов лёг с долгим скрежетом — я ощутила его пальцами, до последнего миллиметра.
А когда пару минут спустя подошла погасить свечу у самой двери — застыла.
Засов был отодвинут. Дверь — приоткрыта. Её просто отперли — бесшумно, пока я думала, что заперта; в комнате всё осталось на местах. Кто-то дал мне понять простую вещь: в этой комнате замок запирается только для меня.
Милый намёк. Дома я бы просто сменила замок — но здесь играть приходилось по чужим правилам.
Стемнело быстро. Я погасила огонь и легла на покрывало не раздеваясь, заранее зная, что не усну: до первых лучей оставалось пять часов, а где-то в этих стенах Корвин спрятал то, за что его убили.
Я не знала, что лежит в его тайнике, но знала наверняка, что за этим уже приходили однажды — и, судя по бесшумно отпёртому засову, снова стояли совсем близко.
ГЛАВА 5. ТАЙНАЯ ПАЛАТА
К третьей страже Мира так и не пришла.
Я лежала поверх покрывала, не раздеваясь, слушала коридор и считала чужие шаги за дверью: дважды мимо прошёл дозор, а один раз кто-то остановился у моих Покоев так надолго, что я успела положить ладонь на серебряный буж в кармане и мысленно составить себе очень короткий некролог. Потом шаги ушли дальше — а Мира всё не появлялась, и с каждым часом мне всё меньше нравилось, что это может значить.
Девочка с узелком сухой ромашки у пояса знала на одну тайну больше, чем безопасно в этих стенах; если её забрали из-за бумаг Корвина, это было уже на моей совести.
Я опустила ноги с кровати, оперлась локтями о колени и медленно отсчитала три глубоких вдоха — длинный вдох, ещё длиннее выдох, — так в реанимации возвращали в строй врачей, у которых только что умер собственный пациент. Тайник Корвина мог подождать. Живой пациент ждать не мог.
Поспать удалось минут двадцать, и на четвёртый день этого оказалось достаточно: кубок я уже научилась перехватывать, ванну с укрепляющей солью отправила обратно — а значит, Кезрану предстояло искать к телу венценосной особы новый путь.
В личные покои Иртана я пришла раньше обычного: официально — на плановый утренний осмотр и замер пульса, на деле — чтобы перекрыть Кезрану коридор к пациенту прежде, чем тот успеет принести первое за день назначение.
И чутьё меня не подвело.
Иртан ещё натягивал мантию, и я успела увидеть его поджарый торс, когда дверь открылась и в покоях появился главный лекарь — без свиты, без младших магистров и подноса, зато с плоским футляром из тёмного кедра.
— Ваше Величество, — произнёс Кезран мягко, почти заботливо. — Нам необходимо скорректировать лечение. Огненная немочь прогрессирует.
На меня он даже не
