тебя уберечь.
Он закатывает глаза.
— Я уже мёртв, Гарриет. Один вечер светского общения — не такое уж неудобство.
— Тебе нравятся шутки про смерть.
— Это не шутка, — уголок его рта приподнимается. — Я смертельно серьёзен.
Я стону и прислоняюсь головой к его груди, пока он смеётся — глухо, хрипло, я прижимаюсь к нему. Его руки обнимают меня и сжимают, смех стихает, превращаясь в довольный звук, когда мои ладони скользят по сильным мышцам его спины.
— Спроси меня.
Я утыкаюсь носом в его рубашку. Просить о том, чего я хочу, всё ещё так сложно. Как пользоваться мышцей, которую потянули, или опираться на больное колено.
— Хочешь пойти со мной на бал моей матери? Там будет изысканное шампанское, слишком маленькие закуски и неловкие танцы. Будет ужасно.
— Да, Гарриет, — говорит он с оттенком озорства, его губы касаются моего виска.
Его тело напрягается и расслабляется, горячая вспышка магии приподнимает край моей юбки. Его рубашка вдруг становится накрахмаленной, бабочка упирается мне в нос. Я откидываюсь, чтобы рассмотреть его целиком — в официальном наряде.
— Конечно, я пойду, — его глаза выдают веселье, пока он поправляет запонки. Два маленьких круглых кусочка морского стекла, в тон его глазам. У меня пересыхает во рту. — Как мило с твоей стороны пригласить меня.
Глава 28
Нолан
Я не сказал Гарриет о компасе.
Я собирался рассказать ей сегодня вечером, но потом она открыла дверь, одетая в тёмно-фиолетовое платье, выглядя одновременно разрушительной надеждой и болью, и я не смог.
«Ты будешь не единственной, кто понесёт последствия».
Последствия. Временные линии. Воспоминания и тайны, и магия, вышедшая из-под контроля. Всё меняется. Мне бы следовало вцепиться в эту возможность обеими руками, рваться прочь, куда угодно, лишь бы не здесь.
Но вместо этого я иду по аккуратно вымощенной кирпичной дорожке к слабо подсвеченному особняку в колониальном стиле, из распахнутых дверей которого льётся рождественская музыка. Сегодня я решил быть эгоистом. Я позволяю себе этот вечер с Гарриет. Я не буду думать о последствиях, тяжёлым грузом нависающих надо мной. Сегодня я хочу притвориться. Я хочу быть с ней.
Шины машины хрустят по гравийной подъездной дороге, каблуки Гарриет цокают по дорожке.
— Ты мог бы идти рядом со мной, знаешь ли, — говорит она через плечо, бросая на меня понимающий взгляд.
Заметная перемена по сравнению с хмурым выражением, которое держалось на её лице всю дорогу сюда, когда её плечи всё сильнее и сильнее напрягались, пока она не стала похожа на что-то высеченное из камня.
Я с одобрением веду взглядом по изгибу её бёдер.
— Мне нравится вид отсюда.
Она смеётся, а потом тянется назад, обвивает пальцами моё запястье и тянет. Мы достаточно близко к воде, чтобы лёгкий ветерок приподнимал край её пальто, обёрнутого вокруг неё, словно броня цвета сахарной ваты. Она настояла припарковаться у маленькой церкви вниз по улице, пошутив про быстрый побег, вместо того чтобы ждать парковщика. Но потом её челюсть сжалась, в глазах появилось стеклянное, отстранённое выражение, и я не думаю, что это была шутка. Остаток дороги мы ехали молча.
Я шагаю рядом с ней, держа руку у основания её позвоночника.
— Всё в порядке? — спрашиваю я.
Она, молча, кивает, глядя на свои ноги, поднимаясь по широким ступеням крыльца. Натянуто улыбается одному из встречающих у двери, затем отходит в сторону. Скрещивает руки на груди и смотрит на тёмные угодья поместья.
Пирс уходит в воду, на сваях намотаны гирлянды, покачивающиеся вместе с приливом. Плакучие ивы лениво склоняются вокруг светящегося белого шатра, обслуживающий персонал снуёт туда-сюда с подносами, балансирующими на поднятых ладонях. Мужчина, одетый как элитный Санта, курит за невысоким забором, а два оленя в костюмах поправляют свои наряды.
Нелепо. Всё.
— Мне просто нужна минута, — говорит мне Гарриет, переминаясь в своих убийственно выглядящих туфлях. Изо рта у неё вырывается облачко белого пара. — Ещё секунда, и я буду готова.
Я хочу сграбастать её в объятия и исчезнуть на садовой дорожке, оставив лишь звёзды и бутылку шампанского. Если она хочет быстрого побега, у меня есть больше чем пара идей.
— Я никуда не спешу, — легко говорю я, засовывая руки в карманы. Я не привык к парадной одежде. Кажется, не надевал ничего сложнее дождевика уже почти три десятилетия. — Трать столько времени, сколько нужно.
Пожилая женщина в белой меховой накидке бросает на нас любопытный взгляд, проходя мимо. Я собираю всю свою призрачную энергию и сверлю её взглядом, пока она не бледнеет и не спешит внутрь особняка.
Гарриет встряхивает руками, бормоча что-то себе под нос. Я улавливаю несколько фраз — «всё будет хорошо», и «всего одна ночь», и «не одна в этот раз».
У меня холодеет внутри. Сейчас она не одна, но, скорее всего, будет одна в следующий раз. И после. И ещё после, пока вместо меня не появится другой мужчина. Кто-то ещё, кто будет держать её за руку, и целовать, прижимая к стене её маленького, захламлённого дома. Кто-то, кто будет держать карманы полными леденцов — на всякий случай.
От этой мысли меня накрывает едва сдерживаемая паника — представить кого-то другого на всех тех местах, куда Гарриет позволила войти мне.
Всё, чего я когда-либо хотел, — двигаться вперёд, а теперь я колеблюсь. Не уверен, и сомневаюсь. Я ненавижу мысль оставить Гарриет здесь одну почти так же сильно, как ненавижу мысль провести в этом месте ещё хоть немного времени. Возможно, даже сильнее.
За нами входит ещё одна пара, и Гарриет натягивает на лицо фальшивую улыбку. Это я ненавижу больше всего.
— Гарриет, — я наклоняюсь ближе, так что почти всё её тело закрыто моим, её большие карие глаза моргают, глядя на меня, будто я — её спасательный круг. — Послушай меня.
Я переплетаю наши пальцы и ободряюще сжимаю её руку.
— Мы сейчас пройдём внутрь, — говорю я тихо, помня о сопровождающих за нами и о непрерывном потоке гостей, входящих и выходящих из особняка. — Мы будем пить дорогое шампанское. Съедим пару крошечных закусок. А потом будем танцевать.
В её глазах вспыхивает интерес.
— Ты будешь танцевать со мной?
Это чувство, словно воздушный шар в груди, возвращается, и я сжимаю её пальцы сильнее.
— Да. Я буду танцевать с тобой. И шептать тебе на ухо непристойности, и выносить категоричные суждения о людях вокруг нас.
Она улыбается.
— И ты не оставишь меня одну? Ни на секунду?
Я качаю головой. Сердце ноет
