приближались осторожно, словно ожидая очередного нападения, несмотря на мое согласие. Когда их руки сомкнулись на моих предплечьях, я невольно вздрогнула — не от их хватки, твердой, но не жестокой, а от воспоминания о глубоких порезах, впивающихся в ту же плоть всего несколько часов назад.
Они легко подняли меня; мой вес был незначительным для них двоих. Мои ноги болтались над каменным полом, и на какое-то странное мгновение я снова почувствовала себя ребенком, подвешенным между взрослыми, бессильным и маленьким. От этой мысли я снова забилась — рефлекторный бунт против уязвимости.
— Стой смирно, — пробормотал старший стражник. — Ты сделаешь себе только хуже.
Они закрепили первую манжету на моем правом запястье, затем на левом, расположив меня так, чтобы я могла приподняться на носки, если напрягусь. Это было маленьким милосердием по сравнению со вчерашним днем, когда я висела с оторванными от земли ногами, а плечи несли на себе весь мой вес. Тем не менее, эта поза тянула мышцы, уже перенапряженные от ночных мучений. Боль расцвела с новой силой по спине и плечам, расползаясь, как чернила в воде.
Я подавила крик, не желая доставлять даже этим людям удовольствие слышать мой дискомфорт. Молодой стражник со сломанным носом достаточно оправился, чтобы присоединиться к товарищам, хотя теперь держался подальше, настороженно поглядывая на меня, пока кровь продолжала капать из его ноздрей на доспехи.
Белая льняная сорочка, которую они мне предоставили утром — жалкий жест приличия после того, как Вален разорвал мою предыдущую одежду, — теперь была испачкана пылью с пола и забрызгана кровью стражника. Багровые капли резко выделялись на бледной ткани, как цветы, распускающиеся на снегу. Я поймала себя на том, что смотрю на этот узор, сосредотачиваясь на его абстрактной красоте, а не на реальности своего положения.
— Ты пожалеешь об этом, — сказал молодой стражник, указывая на свой нос. Его голос изменился: гнусавость звучала почти комично, несмотря на обстоятельства.
Я твердо встретила его взгляд.
— Добавь это в мой список. Он довольно обширный.
Старший стражник положил руку на плечо своего товарища.
— Довольно. Наша работа сделана. — Он повернулся ко мне, и на мгновение что-то похожее на жалость пересекло его обветренные черты. — Король скоро будет здесь.
Они вышли гуськом; их закованные в броню фигуры на мгновение обрисовались силуэтами на фоне тусклого света в коридоре. Дверь камеры осталась открытой — иллюзия побега, которая была более жестокой, чем милосердие.
Снова оставшись одна, я проверила манжеты, вращая запястьями в их пределах. Там не было ни слабины, ни уязвимости, которую можно было бы использовать. Я позволила голове упасть вперед, экономя те крохи энергии, что оставались в моем избитом теле. Мне понадобится она вся для того, что грядет.
До меня снова донесся отдаленный звук сапог по камню — на этот раз другой ритм, размеренный и обдуманный. Шаг Валена. Теперь я узнавала его: этот ритм выжегся в моей памяти вместе с узором его силы на моей коже.
Я глубоко вздохнула и подняла голову, выпрямляясь настолько, насколько позволяли цепи. Мой взгляд остановился на открытом дверном проеме в ожидании. Я не отведу глаз. Я не буду съеживаться. Если он хочет сломать меня, ему придется потрудиться больше, чем вчера.
Шаги приближались, отдаваясь эхом в каменном коридоре, как барабанный бой, отсчитывающий время до казни.
Вален вошел в мою камеру с небрежной уверенностью человека, возвращающегося в свое любимое кресло после долгого дня. Его глаза, темные и древние, окинули мою подвешенную фигуру с клинической отстраненностью, словно я была холстом, ожидающим его особого вида искусства. Казалось, он был доволен тем, что просто ходит вокруг меня, ожидая, когда я первой нарушу молчание. Я отказалась доставить ему это удовольствие, не сводя глаз с открытой двери позади него, с этого прямоугольника фальшивого обещания.
— Хорошо спалось, принцесса? — Его голос скользнул по воздуху, как шелк по камню. — Я приказал, чтобы тебя не беспокоили. Целый день отдыха — весьма щедро с моей стороны, не находишь?
Я ничего не сказала. Мое тело тянуло скованные запястья, крошечные кинжалы боли простреливали плечи. Я сосредоточилась на дыхании — медленных, размеренных вдохах, которые не выдавали слабости и не приглашали к разговору.
— Никаких остроумных ответов сегодня? — Вален шагнул ближе; его дыхание согревало мой висок. — Никаких колкостей о моей божественности или глупости твоего отца? Я разочарован. Я начинал получать удовольствие от наших бесед.
Я проследила за каплей воды, стекавшей по стене коридора за дверью, следуя за ее путешествием, пока она не исчезла в трещине камня. Что угодно, лишь бы не обращать на него внимания, отказать ему во взаимодействии, которого он явно жаждал.
Он зашел мне за спину, туда, где я не могла его видеть, не повернув головы. Мой позвоночник непроизвольно напрягся — инстинктивная подготовка к атаке вне поля моего зрения. Я ненавидела свое тело за то, что оно так предавало меня, за то, что показывало ему мой страх, несмотря на мою решимость.
— Возможно, тебе нужна мотивация, — пробормотал он; слова призраком коснулись моего затылка. — Или, возможно, вчерашнего урока было недостаточно? Ты была такой громкой тогда — такой непокорной. Интересно, что изменилось?
Изменилось то, что у меня ничего не осталось. Ни умных слов, ни бунтарского духа, который можно было бы призвать. Никакого союзника, с которым можно было бы поговорить. Из меня выкачали все, кроме воли терпеть, да и та казалась зыбкой — мерцающим пламенем на сильном ветру. Но я не скажу ему этого. Я ничего ему не дам.
Тихий звук в дверях привлек мое внимание. Появился стражник с деревянной коробкой в руках. Мой желудок сжался, но я заставила выражение лица оставаться нейтральным; мои глаза по-прежнему были прикованы к открытой двери, как к талисману.
— Ах, как вовремя, — сказал Вален; его голос зазвучал светлее. Он подошел к стражнику, забрал коробку и небрежным взмахом руки отпустил его. Взгляд стражника на мгновение метнулся ко мне — не со злым умыслом или похотью, а с чем-то худшим: с жалостью. Затем он исчез, а Вален поставил коробку на единственный стул в моей камере, открывая ее с осторожностью мастера, расчехляющего свои ценные инструменты.
— Я подумал, может быть, сегодня мы попробуем что-то другое. Знакомое, — светским тоном произнес он, стоя ко мне спиной, пока раскладывал то, что лежало в коробке. — Вчерашний день был… познавательным. Но я чувствую, что мы лишь царапнули поверхность нашего совместного потенциала.
От слова «совместного» меня чуть не стошнило. Словно мы были соавторами этой гротескной живой картины, а не мучителем
