Обреченные души - Жаклин Уайт

Вален повернулся; кинжал изящно балансировал между его пальцами. Лезвие поймало тусклый свет, превратив его в осколок холодного огня.

— Тебе по-прежнему нечего сказать? Очень хорошо. Давай посмотрим, сможем ли мы развязать твой язык.

Он приблизился неторопливыми шагами; кинжал был продолжением его руки. Слишком быстрым движением, чтобы за ним уследить, он разрезал переднюю часть моей сорочки; ткань разошлась, как вода под лезвием. Одежда повисла на мне лохмотьями, обнажив торс перед холодным воздухом. Вчерашние порезы покрылись хрупкими корочками — созвездие боли на моей коже. Сегодня он пополнит эту галактику.

— Гораздо лучше, — пробормотал он, отступая на шаг, чтобы полюбоваться своей работой.

Он вернулся к коробке, променяв кинжал на кнут — тонкий и гибкий, созданный не для того, чтобы сразу рвать кожу, а чтобы наращивать боль постепенно, методично. Цель, которую я знала не понаслышке.

— Ах, — мягко сказал Вален, прочитав что-то в моем выражении лица. — Это тебе знакомо.

Я заставила свой взгляд вернуться к дверному проему, отказываясь отвечать, но мое тело уже предало меня. Мелкая дрожь пробежала по конечностям — не страх перед самой болью, а перед воспоминаниями, которые она воскресит.

— Я вижу это в твоих глазах, в том, как напрягаются твои мышцы, — продолжил Вален, пропуская кнут сквозь пальцы с пугающей интимностью. — Как… удачно. Мы наткнулись на точку соприкосновения.

Он снова зашел мне за спину, и я услышала шепот кнута, рассекающего воздух перед ударом. Первый удар был почти нежным — предупреждение, обещание того, что будет дальше. Второй был сильнее; кожа запела по моей обнаженной спине. К третьему удару я стиснула зубы так сильно, что заныла челюсть.

— Все еще молчишь? — Голос Валена был теперь ближе, его дыхание согревало мое ухо. — Признаюсь, я ожидал от тебя большего. — Его губы почти коснулись моего уха. — После всех тех историй, что я слышал о незаконнорожденной принцессе, чей язык острее любого клинка в Варете.

Кнут снова опустился, на этот раз сильнее, и вздох вырвался у меня прежде, чем я успела его проглотить. Звук, казалось, порадовал его, и я скорее почувствовала, чем увидела его улыбку — удовлетворение хищника при первых признаках слабости.

— Вот так, — пробормотал он, отступая, чтобы нанести еще один удар. — Музыка для моих ушей.

Каждый удар кнута пробуждал воспоминания, которые я похоронила глубоко: холодный голос Иры, приказывающий мне считать; слуги, отводящие глаза, когда я потом брела по коридорам дворца; мази, которые Изольда тайком проносила в мои покои. Боль была знакомой — старый враг, пришедший в гости еще раз.

Но Вален не был Ирой. Там, где ее жестокость была холодной и выверенной, в его жестокости сквозило нечто более пугающее — интимность, из-за которой каждый удар казался неправильной лаской. Словно боль и удовольствие были лишь разными нотами в одной песне.

Еще один удар, на этот раз по животу. От его силы я слегка качнулась на цепях, потянув и без того перенапряженные плечи. Потолок закружился надо мной, пока я боролась за сохранение сознания.

— Интересно, — размышлял вслух Вален, разглядывая кнут с преувеличенным интересом, — что бы подумал твой отец, увидев тебя такой. Как ты думаешь, он теперь жалеет о своем выборе, наблюдая из-за грани пустоты? Или он все еще верит, что цена стоила того, чтобы ее заплатить?

Я молчала, крепко зажмурившись, чтобы попытаться заблокировать все мысли об отце, Ире, Изольде, обо всех.

Я услышала вздох Валена, в котором сквозило почти разочарование.

— Очень хорошо, принцесса. Мы сделаем это в тишине.

Следующий удар кнута обрушился без предупреждения — линия огня поперек моего живота, укравшая дыхание. Я не издала ни звука.

Следующий упал чуть ниже первого — параллельная дорожка агонии, которая, казалось, погрузилась глубже кожи, достигая костей.

Третий перечеркнул их оба, создав точку изысканного страдания там, где линии пересекались.

Вален работал с точностью писца; каждый взмах был преднамеренным и наносился с осторожностью. Он поддерживал ровный ритм — не настолько быстрый, чтобы одна боль сливалась с другой, но и не настолько медленный, чтобы позволить восстановиться между ударами. Это был темп человека, который понимал страдание как форму искусства, который точно знал, как наращивать его для максимального эффекта, не позволяя потере сознания обеспечить спасение.

Где-то в районе двенадцатого удара я почувствовала, что начинаю отдаляться от своего тела. Это было не осознанное решение, а милосердие, которое даровал мне мой разум — отделение от сосуда, вмещавшего мою боль. Я наблюдала откуда-то из-под потолка, как Вален методично уничтожал остатки моей сорочки, обнажая больше холста для своей работы. Я бесстрастно наблюдала, как он сменил кнут на кинжал, начиная деликатный процесс вскрытия моей кожи неглубокими, точными порезами.

Кровь выступала и стекала тонкими струйками по моему торсу, ногам, капая с пальцев ног и образуя небольшую лужицу на камне подо мной. С моей высоты это выглядело почти красиво — темное зеркало, отражающее единственный луч света из решетки наверху. Я задалась вопросом, может ли мой предвестник в соседней камере слышать ритмичное рассекание плоти металлом, шепот кнута, целующего мою кожу.

Время стало текучим, растягиваясь и сжимаясь не по тем законам, которые я знала. Движения Валена замедлились до сказочного темпа, затем ускорились до размытого пятна, а затем снова замедлились. Лужа крови подо мной расширялась, сжималась, шла рябью от ударов и замирала в промежутках. Мое тело — это далекое, страдающее нечто — дрожало и дергалось с каждой новой раной, но я чувствовала себя оторванной от его реакций, кукловодом, чьи нити отрезали от марионетки.

Я не была уверена, когда вернулась в себя, когда эта роскошная дистанция рухнула, и я снова оказалась в ловушке своей истерзанной болью плоти. Возможно, это была пауза в работе Валена, внезапное отсутствие новой агонии, которая потянула меня назад, как рыболовный крючок, застрявший в моем сознании.

Он стоял передо мной со слегка учащенным дыханием, изучая узор, который он создал на моей коже, с отстраненным интересом художника, оценивающего свою композицию. Пот увлажнил его лоб, а единственная капля моей крови испортила безупречность его рукава — свидетельство того, что даже боги могут быть запятнаны своими деяниями.

Мое тело неудержимо тряслось, мышцы спазмировались от напряжения и травмы. Кровь и пот смешались на коже, создавая дорожки жгучей соли сквозь открытые раны. Зрение по краям затуманилось, тьма грозила поглотить меня, но я отталкивала ее одним лишь чистым упрямством. Я не упаду перед ним в обморок. Я не подарю ему эту победу.

— Прекрасно, —