мне, откуда шарф, он всё равно достаточно эгоистичен, чтобы хотеть, чтобы я носила с собой частичку его.
— Спасибо, — шепчу я. — Мне он очень нравится.
— Не обязательно, чтобы он тебе нравился.
— А мне он нравится. Правда нравится, — повторяю я. — Теперь он мой. Перестань критиковать мой шарф.
Он опускает подбородок, пряча улыбку, а я наклоняюсь в сторону, вытаскивая из-под ёлки аккуратно упакованный свёрток. Протягиваю ему, тут же сцепив руки под подбородком. Я жужжала от предвкушения своего подарка с тех пор, как нашла его два утра назад в магазине, с нетерпением ожидая его реакции.
Он смотрит на свёрток у себя в руках, нахмурив брови.
— Ты купила мне подарок?
— Конечно, купила. Это же Рождество, — я провожу рукой по своему шарфу. — Ты купил мне подарок.
Его длинные пальцы скользят по красивой золотой бумаге.
— Мне никто не дарил подарков… — он наклоняет голову набок, — …очень давно.
— Поэтому ты так ненавидишь рождественское радио? — говорю я, после паузы.
Он фыркает от смеха.
— Нет. Я ненавижу рождественское радио, потому что терпеть не могу песню про рождественские туфли, — он вздрагивает, потом бормочет себе под нос: — Кто вообще пишет такие депрессивные песни? Никогда не пойму.
— Забей на эту чёртову песню, — смеюсь я. — И открой свой подарок.
Нолан улыбается мне и разрывает упаковку, как безумец, золотая бумага сыплется на мой деревянный пол, как крошечные упавшие звёзды. Это напоминает мне его магию — то, как она искрится и светится, и разгорается ярче каждый раз, когда я смеюсь.
Я прикусываю нижнюю губу и пристально смотрю на коробку в его руках. Во мне есть часть, которая хочет выбросить её в окно и продолжать жить в этом лоскутном одеяле отрицания, которым мы себя укутали. Но я знаю, что будет дальше. Я поняла это сразу, как увидела его подарок в магазине.
Наш конец неизбежен.
Я не могу продолжать притворяться.
Как бы мне ни хотелось.
Нолан открывает маленькую белую коробку и замирает.
— Гарриет, — выдыхает он.
Я наклоняюсь вперёд, чтобы увидеть компас, уютно устроившийся в центре коробки.
— Я нашла его в подсобке. Ты можешь в это поверить? Он был под старым ящиком из-под варенья. Всё это время он был там, — я смеюсь, но звук выходит фальшивый. Пустой. — Я не могу быть уверена, но думаю, что он твой. А если и нет, то это очень хорошая копия. Он даже не работает. Прямо как ты говорил. Помнишь?
Он не отрывает взгляда от компаса.
— Да. Помню.
Он его узнал. Я знаю это. Осознание пускает мурашки по моим рукам, горло сжимается. Пульс срывается в двойной темп, и те часы, что тяжело висят у меня над головой, начинают отбивать время.
«Наше время вышло», — думаю я с грустью. — «Я больше не могу удерживать его».
— Он всегда указывает только в одном направлении. Разве это не… — я провожу зубами по нижней губе, отчаянно стараясь не заплакать.
Это то, чего я хотела. То, на что надеялась. Так почему же это так чертовски больно?
— Разве это не смешно? — спрашиваю я, и голос дрожит.
Нолан легко поворачивает компас туда-сюда, наблюдая за стрелкой. Когда он был у меня в руках, он всегда указывал мне в грудь. Не имело значения, с какой стороны я стояла, он всегда показывал одно и то же направление. Но теперь, когда компас держит Нолан, он указывает…
— На тебя, — говорит он тихо. Голубые глаза поднимаются и встречаются с моими. Печальная, понимающая улыбка трогает уголок его рта. — Он указывает прямо на тебя.
— Ох. Это не может быть…
— Этот компас мой, — мягко перебивает меня Нолан. — Ты была права. Во всём ты была права. Ты — ключ к тому, чтобы я смог двигаться дальше, как ты и думала. Ты и твоя лавка.
Моё выражение лица меняется.
— Я так рада, — говорю я, и голос будто ломается.
Нолан ругается и сокращает расстояние между нами, его лоб упирается мне в плечо.
— Не плачь.
— Не плачу, — говорю я, абсолютно точно плача. Беззвучные слёзы катятся по щекам.
Я шмыгаю носом и провожу тыльной стороной ладони под ним.
— Я так счастлива, что смогла дать тебе это. Лучший рождественский подарок на свете, правда?
Нолан фыркает. Но в этом нет юмора. Только раздражение. Смирение.
— Да. Был бы, если бы я не нашёл его первым.
Я качаю головой.
— Я не понимаю.
Он качает головой из стороны в сторону у меня на плече.
— Это я поставил ящик с вареньем поверх компаса. Я не хотел его видеть. Не хотел к нему прикасаться. Я знал, что, если сделаю это, он, возможно, перенесёт меня. Я думал, если буду его игнорировать, мы сможем продолжать жить как раньше. Я не думал, что ты тоже его найдёшь, — на выдохе его глаза закрываются, челюсть напрягается. — Надо было выбросить эту чёртову штуку в океан.
— Думаю, я всё равно бы его нашла, — шепчу я.
— Да. Я тоже так думаю, — он едва заметно дёргает головой в сторону, словно отвечает «нет» какому-то голосу, которого я не слышу. — Я не хочу уходить.
— Нолан.
Его рука тянется к моей. Он переплетает наши пальцы, и золотые искры начинают танцевать на его костяшках, опускаясь, как поцелуи, на тыльную сторону моей ладони.
— Я не хочу уходить, — повторяет он.
— Твоя магия, — шепчу я.
Он кивает.
— Да. Она зовёт меня назад.
— Назад куда?
— Я не знаю.
Я пристально смотрю на компас, брошенный на пол, и слёзы снова наполняют глаза. Я так долго старалась не думать о том, что Нолан уйдёт, что теперь, когда это происходит, я не знаю, что с собой делать.
— Сколько у нас осталось времени?
Ярко-голубые глаза распахиваются, взгляд в них почти умоляющий.
— Я не знаю, — он сглатывает, напряжение прорезает черты лица. — Немного.
Я киваю и говорю себе быть храброй. Я знала, что это случится.
Так было всегда.
Но от этого не легче. Если уж на то пошло, я только сделала хуже. Я растянула своё горе, как резинку, и теперь в самом его центре дрожит напряжение. Когда она лопнет, от меня останутся кусочки. Прямо как от золотой бумаги на полу.
— Всё хорошо, — шепчу я, одна слеза соскальзывает по щеке. Я быстро вытираю её и пытаюсь улыбнуться. — Всё будет хорошо.
— Я не хочу уходить, — говорит он снова, и у меня разрывается сердце, наружу выливается странная смесь вины, грусти и нежности.
Мне кажется, будто я снова под волнами, отчаянно рвусь к свету у поверхности.
— Нет, Нолан. Это хорошо. Это
