оставшиеся верными долгу аптекари не спали сутками, создавая новую партию лекарства, которую инквизиторы сейчас раздают самым тяжелым больным бесплатно, вы набивали свои карманы, продавая украденное.
Это было уже слишком. Ропот превратился в рык. Люди в первых рядах, те, кто, возможно, сам отдал последнее за склянку с «чудо-средством», полезли вперед, глаза их горели яростью.
— Или вы скажете, что и это ложь? — продолжал король, — Очередная ложь вашего очередного сообщника, который сознался в содеянном. Молодой аптекарь Карстен признался не только в пособничестве краже, но и в том, что вы лично заплатили ему за информацию и помощь в выносе лекарства. Он подробно описал, как вы пообещали место при дворе и как он готовился к краже, взломав дверь склада, через который были вынесены припасы.
Это стало последней каплей.
Если до этого в толпе были сомнения, злость, разочарование, то теперь вспыхнула ярость.
Чистая, первобытная.
— Он брал с нас деньги!
Этот вопль, неозвученный, пронесся по тысячам лиц.
— Он брал последние гроши за то, что сейчас другим отдают даром! Пока наши дети и родители умирали, он наживался!
Кто-то швырнул в сторону Гниддена ком грязи. Он шлепнулся рядом его с ногами, и Гнидден вздрогнул, как от удара кнута.
Его лицо стало землисто-серым, пот струился по вискам, смывая напускную уверенность.
Ропот перерос в гул, гул — в рев.
Люди в первых рядах рванулись вперед, к помосту. В их глазах было не требование справедливости, а жажда растерзать.
— Взять его в кольцо! — тихо, но четко приказал король.
Шеренга гвардейцев у ступеней разомкнулась, и отряд в синих плащах быстрым, четким строем выдвинулся вперед, окружив помост и Гниденна плотным кольцом алебард.
Острые наконечники блеснули на солнце, остановив самых горячих.
— Народ королевства! — прогремел голос короля, и в нем впервые прозвучала не ледяная власть, а тяжелая строгость. — Ваша ярость понятна! Она праведна! Этот человек обманул ваше доверие, играл на вашей боли, крал у вас и надежду, и последние деньги! Но! Кара для него должна быть не яростью толпы, а приговором Закона! Справедливым. Неотвратимым. И публичным.
Гниденн, зажатый в кольце гвардейцев, будто впервые осознал весь ужас своего положения.
Он метнул дикий взгляд на короля, на холодное лицо главы Инквизиции, на непроницаемую маску Моргана.
— К... кара? — его голос сорвался на визгливый, животный писк. — Какая кара? Что... что со мной будет?
— Кара? — его голос сорвался на визгливый писк. — Какая кара? Что... что со мной будет? Я... я все объясню! Я раскаюсь! Я... я верну деньги!
Он ухватился за последнюю соломинку, но было уже поздно.
Король медленно повернулся к нему. В его глазах не было ни гнева, ни торжества. Только холодное, безличное отвращение, с каким смотрят на ядовитого паука.
— Для вас, Дитрих Гниденн, обвиненный в умышленном отравлении, неоднократном покушении на убийство, краже вверенного имущества Короны, мошенничестве, клевете и подстрекательстве к мятежу, — каждое слово падало, как камень, — не предусмотрено никаких объяснений.
Он сделал крошечную, леденящую паузу.
— Каторга. Пожизненная. В каменоломнях на севере, где даже чума не выживает. Ты проведешь остаток своих дней, добывая камень для стен, которые защищают королевство от таких, как ты. Считай это — наивысшим проявлением Королевской милости. По законам военного времени и за сговор во время чумы, я мог бы колесовать на этой площади.
Слово «пожизненная» прозвучало тише всего, но именно оно, казалось, больше всего подкосило Гнддена.
Он отшатнулся, будто его ударили в грудь, споткнулся о ящик с украденным лекарством и рухнул на помост, не в силах даже крикнуть. Из его горла вырывались лишь бессвязные хрипы.
Я стоял, наблюдая, как его уводят, и чувствовал не триумф, а ледяное, щемящее облегчение.
Это был конец.
Конец лжи, которая едва не погубила целое королевство.
Эпилог 1
Две недели обязательного карантина в лечебнице Кесслера истекли.
Последние признаки чумы давно сошли на нет, сменившись просто изнуряющей слабостью, от которой я отходила с каждым днем.
Город тоже понемногу оживал. Эпидемия отступала благодаря тому, что производство пенициллина, налаженное Морганом и Тодой, теперь работало как часы.
Когда магистр Кесслер лично расписался в моей выписке, я сделала первый шаг на свободу.
Я стояла на каменных ступенях, щурясь от непривычно яркого солнечного света. Воздух больше не пах карболкой и травами, а мокрыми после дождя камнями, дымком из труб и… жизнью. Простой, обыденной, городской жизнью.
Я еще не успела сделать и трех шагов, как на меня тут же налетел Тода, дежуривший у входа. Он схватил меня в охапку и закружил, рискуя вместе улететь на землю.
— Вы живы! Вы здоровы! Я так боялся, госпожа Зоряна, так боялся! — он выпалил, наконец отпуская меня, и его глаза блестели.
— Дыши, Тода, дыши, — рассмеялась я, пошатываясь. — Все в порядке.
— Наконец-то тебя выпустили, — проворчала Ханна, подходя и тоже обнимая меня в своей неизменной старушечьей маскировке. — Надеюсь, хоть теперь мы можем вернуться к нормальной жизни? Где мне не придется лазить по карнизам и придумывать всякую ерунду, чтобы отвлекать на себя внимание? Моя нервная система требует компенсации в виде бочонка валерьянки.
— Спасибо вам, — прошептала я, обнимая их обоих, и голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Без вас я бы не спраовилась.
— Госпожа Зоряна, — сказал Тода, отступив и с таинственным видом кивая куда-то за спину. — Тут есть еще кое-кто, кто очень хотел вас видеть.
Я подняла взгляд, и сердце на мгновение замерло.
Архилекарь Морган.
Он стоял чуть позади, у своей черной кареты. Он был одет в свой строгий, расшитый камзол, выглядел как всегда серьезным и собранным. В отличие от того раза, когда я была у него в палате, сейчас с его лица полностью ушла вся бледность и теперь он держался прямо, без какого-либо намека на старую рану.
В руке Архилекарь держал букет из темно-красных, бархатных роз.
Я подошла к нему. Молча.
Я чувствовала, как странное, электрическое напряжение, снова возникает между нами. — Господин Архилекарь, — проговорила я.
Воздух между нами казался густым и звонким.
— Это вам, Зоряна, — сказал он, и его голос был тихим, ровным, без обычной властности.
Он протянул мне цветы. Его взгляд был необычно мягким, но пронзительным, он смотрел так, будто видел меня насквозь — не Зоряну, а меня, Зою, с ее тайной.
Когда наши
