было лет двадцать.
И которая покрасила волосы в огненно-рыжий цвет!
И как же я раньше этого не заметила? Я недоверчиво подцепила пальцем рыжий локон, который так пылал, что буквально светился в полумраке аптеки. И
Может, это краска? У меня-то всегда были волосы какого-то мышиного цвета, на котором любое окрашивание никак не хотело держаться дольше недели. А тут…
— Госпожа Зоряна! — внезапно окликнул меня Тода, отвлекая от разглядывания самой себя. Я обернулась: парнишка торжествующе размахивал каким-то увесистым журналом, обтянутым кожей. — Кажется, я нашёл! Похоже на книгу учёта!
У меня внутри моментально вспыхнула радость: «Наконец-то!»
Я рванулась к нему, намереваясь немедленно открыть и поискать там запись о сделке с тем самым владельцем фарфорового завода. Но в этот же миг дверь аптечного зала со скрипом распахнулась, и сквозь неё буквально ввалился мужчина — его лицо было белее молока, а губы дрожали, словно от лихорадки.
— По… могите… — прохрипел он и чуть не рухнул на пол, явно лишившись сил.
Глава 8
Мы с Тодой, не сговариваясь, кинулись к мужчине. Незнакомец тяжело привалился к стене и хрипло дышал, обводя помещение отсутствующим взглядом мутных глаз.
— Прошу вас, присаживайтесь! — засуетилась я, подхватывая его под руку и проводя в аптеку. Вдоль противоположной стены как раз тянулась узкая лавка, на которую я мужчину и усадила, — Что случилось?
Незнакомца била крупная дрожь, а по телу то и дело пробегали судороги. А я, тем временем, начала осматривать его, пытаясь собрать хоть какие-то сведения.
Прежде всего аккуратно приподняла его веки. Глаза мутные, белки с красноватым оттенком. Прижала ладонь к его лбу: мокрый и горячий. Потом прижала ухо к груди — с моей стороны это выглядело, наверняка, диковато: но что поделать, ведь фонендоскопа-то здесь, по всей видимости, нет. Заодно попыталась нащупать пульс.
— Госпожа Зоряна… он же сейчас… совсем… — прохрипел Тода, чуть не выронив мужчину.
— Тихо, держи его, — велела я, пытаясь сосредоточиться на характере дыхания, колотящемся сердце.
Сердце ускоренно билось, будто после марафонской дистанции. В каждом вдохе слышалось то ли бульканье, то ли скрип. Вдобавок, от мужчины еще веяло неприятным сладковатым духом, немножко похожим на аромат перебродивших ягод.
«Неужели, отравление?» — промелькнула в голове мысль.
В жизни я насмотрелась всяких случаев: люди травились и химикатами, и грибами, и даже неизвестными ягодами, которые росли у них на даче. На вид этот бедолага тоже подходил под классическую картину отравления: слабость, внезапная сильная тошнота, частый пульс, затруднённое дыхание, кожа влажная и холодная. Возможно, его организм уже пытается совладать с каким-то ядом.
— Чувствуете жжение во рту или в горле? — спросила я, стараясь говорить мягко, но твёрдо. Мужчина приоткрыл губы, что-то выдавил из себя, но языка не слушался, — Что вы вообще чувствуете?
— Отор… вы… я… — пробормотал он, больше выдыхая, чем произнося осмысленные звуки.
— Кажется, хотел сказать «Отравился», — подсказал Тода, и в тот же момент его глаза распахнулись от ужаса: видно, он понял всю опасность ситуации.
Кошка, которая до этого момента сидела в углу и якобы «помогала» убираться (то есть изредка передвигала лапой осколки из одной стороны в другую, как если бы она гоняла фантик), приподняла голову:
— Ну, конечно он отравился, столько ягод дурмадонны то съесть, — фыркнула она мрачно, — Фу, терпеть не могу их запах. Пойду я отсюда.
Дурма… что? Что это за растение такое? Первый раз слышу.
— Стой, ты куда? — скомандовала я кошке, которая и правда куда-то намылилась, — Что это такое твоя дурмадонна?
— Куда-нибудь, — обреченно посмотрев на меня, пожала плечами кошка, — Вы не забывайте, что я вообще-то не обычное животное и чем меньше обо мне людей знает, тем лучше. А то еще чего доброго инквизиция заинтересуется.
“В этом мире что, еще и инквизиция есть?” — пронеслось у меня в голове.
— Этот-то ладно, — кивнула она в сторону больного, — даже если очухается, сам не поверит в то, что видел, подумает что бредил. С вами у меня уговор, будете валерьянкой меня угощать. А вот насчет остальных я ничего не знаю.
С этими словами она поднялась и пошатывающейся походкой направилась куда-то вглубь лавки. Видать, скрываться от чужих глаз.
— Подожди, ты так и не ответила на вопрос! Что это за ягоды такие? — в отчаянии воскликнула я вслед.
— Госпожа Зоряна, да пусть идет! — наполовину взволнованно, наполовину испуганно откликнулся Тода, — Ягоды дурмадонны — это такие крупные черно-фиолетовые в белую крапинку ягоды. У них слегка липкая маслянистая поверхность, сильный аромат, сладковатый вкус с горьким послевкусием. Растет в заброшенных местах и темных лесах. Но не это главное…
— Да нет, Тода, это как раз и главное! — тут же воспряла я.
Не знаю как у них в этом мире обстоят дела с флорой, но только что Тода описал мне эдакий гибрид дурмана и беладонны. По крайней мере, если предположить, что такой гибрид и правда существует, то под него подходят и симптомы пациента и все остальное.
— Держись, милый, сейчас сделаем промывание, — тут же засуетилась я возле него, — Тода, ищи мне… эм… — я запнулась, вспоминая, что тут ничего привычного для меня не существует. — Нужно ведро, чистая вода и… на худой конец, хотя бы угля. Сделаем суспензию. Но, конечно, было бы лучше, если бы в этой лавке нашлось что-то вроде энтеросорбента. А уж об антидоте, я полагаю, можно только мечтать…
— Госпожа Зоряна, да послушайте вы наконец! — упрямо повторил Тода и даже слегка повысил голос. Правда, в конце фразы сдулся обратно, видимо, испугавшись собственной дерзости, — Вам же нельзя лечить! Вы забыли о том, что вам сказал господин Морган? Хотите в тюрьму или на четвертование?!
Бам!
На меня резко накатило осознание. А ведь Тода прав. Профессиональные навыки моментально всплыли в памяти, оттеснив на задний план все остальное. И о запрете этого напыщенного королевского советника я даже как-то не подумала.
И что теперь делать?
Я покосилась на беднягу, который уже начал сползать с лавки, теряя сознание.
«Да он же не доживёт и до вечера, если ничего не сделать…»
Сердце у меня заныло от бессилия и злости, что эти местные правила буквально толкают меня на преступление. Мне совершенно не хочется ни оказаться в тюрьме,
