— наконец произнёс дворецкий, выпрямляясь.
— Разумеется. Передайте, что я жду ответа. И что мука может подождать. А вот мой внук — нет.
Он ушёл, стиснув зубы. Телега осталась. Я осталась. Лошади тоже остались, нервно переступая копытами и пуская пар в холодный воздух.
Прошло минут десять. Потом пятнадцать.
Потом из боковой двери вынесли какие-то доски и попытались устроить объезд через газон. Я наблюдала за этим с огромным, садистским интересом. Особенно за моментом, когда одно колесо телеги предательски чавкнуло и провалилось в размокшую клумбу с хризантемами. Садовник, молодой парень с рыжими волосами, чуть не заплакал, хватаясь за голову.
Я его прекрасно понимала. Если бы у меня была возможность, я бы сама вырыла ров вокруг этого дома.
Минут через двадцать телега всё-таки добралась до кухни кружным путём, оставив за собой глубокую колею, уничтоженные цветы и грязные полосы на чистых дорожках. А я неожиданно поняла, что улыбаюсь. Совсем чуть-чуть. Уголки губ дрогнули.
Первое маленькое поражение генерала Моравиа. Пусть даже и через клумбу. Пусть даже ценой нескольких хризантем. Но он был вынужден обойти моё препятствие.
Глава 17
Ближе к вечеру, когда мой верный Джонатан привез мне чай и ужин, появилась вторая телега. С овощами. Потом третья. С дровами. К ужину у ворот образовалась настоящая очередь из поставщиков. Люди начали задавать вопросы. Слуги начали нервничать, бегая туда-сюда и пытаясь организовать хаос. А я начала получать удовольствие. Совсем немного. Самую капельку. Холодную, острую радость от того, что я создаю проблему. Что я существую. Что они не могут меня игнорировать полностью.
Пока не услышала рядом осторожное, старческое покашливание.
— Госпожа маркиза?
Я обернулась. Возле кареты стояла пожилая женщина в сером платье и белом крахмальном чепце. Невысокая. Сухонькая, словно сделанная из коряг и старой бумаги. Лицо в глубоких морщинах, но глаза... Глаза у неё были живые. Очень живые. Тёмные, проницательные, лишённые того рабского страха, который читался в глазах остальных слуг.
— Да? — мой голос смягчился сам собой.
— Я горничная покойной госпожи. Меня зовут Элизабет.
Сердце болезненно сжалось, будто его сдавили в тисках. Лотесса. Опять Лотесса. Здесь всё напоминало о ней. Каждый камень, каждое дерево, каждый запах.
— Здравствуйте, — тихо сказала я.
Женщина помялась, оглядываясь на дом, словно боялась, что стены имеют уши. Потом протянула мне небольшой свёрток, завёрнутый в чистое полотенце.
— Это вам.
— Что это? — удивилась я.
— Пирог. Яблочный. С корицей.
Я посмотрела на неё удивлённо, не решаясь взять.
— Спасибо. Но зачем? — слегка нахмурилась я.
— Ваш поздний ужин запаздывает.
Ну да. Логично. В доме слуг нет секретов.
Я взяла пирог. Он был ещё тёплым, тяжёлым. От него пахло сладкими яблоками, корицей и чем-то неуловимо домашним. Запах ударил неожиданно больно, пронзив грудь острым ножом воспоминаний.
Лотесса любила яблочные пироги. Когда была маленькой, она всегда объедала верхнюю хрустящую корочку первой, оставляя мне мягкую серединку. «Мама, это самое вкусное», — говорила она, смеясь, с перемазанным лицом.
Я откусила маленький кусочек. Желудок тут же отозвался протестующим спазмом. Я поморщилась, но заставила себя проглотить. Еда после того случая стала проблемой — организм не доверял ничему, что попадало внутрь. Но голод был сильнее страха.
Глава 18
Я отвела взгляд, чувствуя, как к горлу подступает ком. Я вспомнила, как бережно убирала крошечки с уголка ее губ, и сердце задрожало.
Горничная сделала вид, что не заметила моей дрожи. Очень добрая женщина. Очень умная. Она знала, когда нужно молчать.
— Как он? — спросила я, прежде чем успела себя остановить. Слова вырвались сами, тихие и хриплые.
Женщина поняла сразу. Её лицо стало мягче.
— Маленький господин? — спросила она потерпевшим голосом.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни звука.
— Хорошо. Крепкий мальчик, — через силу улыбнулась Элизабет. И тут же ее глаза наполнились слезами. Она попыталась скрыть их, но я заметила.
Я задержала дыхание.
— Он здоров? — в моем голосе была тревога.
— Да. Лёгкие чистые. Крик громкий, — вздохнула Элизабет.
— Спит хорошо? — прошептала я.
— Не очень. Беспокойный, — мягко ответила Элизабет.
— Почему? — в моем голосе прозвучала тревога. Колики? Голод? Холод?
Горничная неожиданно улыбнулась. Тепло, по-матерински.
— Потому что маленький господин унаследовал характер своего отца. Не любит, когда его ограничивают. Требует внимания. И если чего-то хочет — кричит, пока не получит.
Это было первое хорошее известие за последние дни. Я даже не поняла почему. Наверное, потому что живой ребёнок, который плохо спит и капризничает, гораздо лучше идеального, молчаливого портрета, о котором мне ничего не известно. Капризы означали жизнь. Характер означал силу.
— Спасибо, — прошептала я, крепче сжимая свёрток с пирогом. Я была тронута до глубины души.
Горничная кивнула. Потом быстро оглянулась на тёмные окна дома.
— Ешьте, госпожа. Вам нужны силы. Война долгая. Наш господин очень упрям.
— А что по поводу кормилицы? — спросила я. — Молоко у нее есть? За ней следят?
— Да, у нас хорошая кормилица, можете не переживать, — вздохнула Элизабет.
И она ушла, растворившись в сумерках так же тихо, как появилась.
Я смотрела ей вслед, пока её фигура не исчезла в тени крыльца. И вдруг поняла, что впервые получила хоть какую-то новость о внуке. Совсем крошечную. Но настоящую. Он был жив. Он был сильным.
Вечер опускался медленно, окрашивая небо в цвет запекшейся крови и синяка. В окнах особняка зажигались огни, один за другим, превращая дом в светящийся монолит. Слуги спешили по своим делам, их силуэты мелькали за шторами. Карета слегка покачивалась от усиливающегося ветра, скрипя рессорами.
Я сидела с кружкой остывшего чая и думала, что, возможно, осада продлится дольше, чем мне хотелось бы. Гораздо дольше. И что цена этой войны будет выше, чем просто моё достоинство.
И именно в этот момент, когда тьма стала почти абсолютной, к воротам подъехал всадник.
Глава 19
Чёрная лошадь, мощная и нервная, храпящая паром. Тёмный плащ, сливающийся с ночью. Знакомая, слишком правильная фигура.
Я нахмурилась, чувствуя, как внутри напряглась каждая мышца.
Нет. Только не он.
Всадник остановился возле моей кареты, не слезая с седла. Спрыгнул на землю легко, грациозно. Снял перчатки, пряча руки в карманы пальто. И улыбнулся.
Той самой улыбкой, которая всегда казалась мне слишком правильной.
