— Немного, — голос хриплый со сна. Прочищаю горло. — Простите. Я не хотела...
— Ничего, — он качает головой. — Как Маша?
— Температура спала. Тридцать семь и пять. Спит спокойно.
Он закрывает глаза. Всего на секунду. Но я вижу, как расслабляются его плечи. Как разглаживается складка между бровей.
— Слава богу.
Идет на кухню. Я слышу, как открывается шкафчик, льется вода в чайник. Щелкает кнопка.
Иду следом.
Ермаков стоит у окна, смотрит в темноту. Руки в карманах брюк, спина напряженная.
— Владислав Андреевич?
Он оборачивается.
— Чай есть горячий, — говорю. — Я заваривала недавно.
— Недавно — это четыре часа назад? — уголок губ дергается.
— Ну... чайник вскипел.
Он почти улыбается. Почти.
Достает чашку, наливает кипяток, бросает пакетик. Пьет — быстро, нервно. Почти обжигаясь.
Я смотрю на него и вижу то, чего раньше не замечала. Усталость. Не физическую — другую. Глубокую, старую. Такую, которая не лечится сном.
— Вы ели сегодня? — спрашиваю.
Он моргает.
— Что?
— Ели что-то? Ну, еда. Завтрак, обед, ужин?
Ермаков хмурится, будто пытается вспомнить.
— Кажется... кофе? И что-то на переговорах. Канапе, кажется.
— Это не еда, — говорю твердо. — Давайте я разогрею вам ужин. Нина Павловна оставила в холодильнике.
— Не нужно. Вы и так...
— Мне не сложно.
Я уже открываю холодильник. Нахожу контейнер — паста с курицей и овощами. Ставлю в микроволновку, нажимаю кнопки.
— Евгения.
Оборачиваюсь.
Ермаков смотрит на меня. Странно. Так, как смотрел тогда, в первый вечер, когда говорил «спасибо».
— Нам с Машей очень повезло.
Микроволновка гудит. За окном — ночь.
А я стою и не могу пошевелиться.
Сердце пропускает удар. Потом еще один. Потом начинает биться слишком быстро.
Волнение накатывает волной — внезапное, острое. Щеки теплеют.
— Я... — голос не слушается. — Я просто делаю свою работу.
— Нет, — он качает головой. Делает шаг ближе. — Нет, не просто. Вы сидели с ней весь день. В свой выходной. Обнимали ее. Читали ей книжки. Варили бульон.
Он знает про бульон?
— Андрей сказал, — поясняет Ермаков, будто прочитав мои мысли. — И про объятия — тоже. Ну и есть камера в детской, на телефон приходит...
— Вы следите? — вырывается у меня.
— Да, но не потому что вам не доверяю, — он замолкает. — Я... я видел, как вы ее успокаивали. Как держали, когда она плакала…
Микроволновка пищит. Я не двигаюсь.
— Давно никто так... — он не договаривает. Трет переносицу. — С тех пор, как Катя...
Имя повисает в воздухе.
— Мне показалось, — говорит он тихо, — что Маша снова... в безопасности. По-настоящему.
Я смотрю на него — на этого уставшего, сломанного, одинокого мужчину — и чувствую что-то странное.
Не жалость. Нет.
Что-то другое.
Теплое. Щемящее. Опасное.
— Она замечательная девочка, — говорю, и голос почти не дрожит. — С ней легко.
— Не всем, — он хмыкает. — Кристина так не считала.
— Кристина — дура.
Вырывается само. Я зажимаю рот рукой.
Ермаков смотрит на меня. Секунду. Две.
И смеется.
Не улыбается — смеется. Негромко, хрипло, почти удивленно, будто сам не ожидал.
— Пожалуй, — говорит он. — Пожалуй, вы правы.
Я стою, как дура, с ладонью у рта, и чувствую, как горят щеки.
— Простите, — бормочу. — Я не должна была...
— Не извиняйтесь. — Он качает головой, и в его глазах все еще пляшут искры смеха. — Это было... освежающе…
Микроволновка снова пищит. Напоминает о себе.
Я отворачиваюсь, достаю контейнер, ставлю на стол. Нахожу вилку, салфетку.
Все это время я чувствую его взгляд на своей спине.
— Ешьте, — говорю, не оборачиваясь. — Пока горячее.
— А вы?
— Я... мне пора домой.
— В час ночи?
Оборачиваюсь. Он смотрит на меня, приподняв бровь.
— Андрей отвезет, — говорю.
— Андрей спит. — Ермаков указывает на стул напротив. — Садитесь. Поужинаете со мной. А потом я сам вас отвезу.
— Но...
— Евгения, — он произносит мое имя так, что я замолкаю. — Садитесь. Пожалуйста.
Я сажусь.
И мы ужинаем вместе — в час ночи, на кухне, в тишине.
Он ест. Я пью чай. Иногда мы переглядываемся.
И молчим.
Но это молчание — не неловкое. Не тяжелое.
Спокойное.
Правильное.
И от этого мне страшно больше всего.
12 глава
Он доедает в тишине. Только стук вилки о пластик контейнера, мерное гудение холодильника и где-то за окном — далекий шум редких ночных машин.
Я допиваю чай — уже остывший, чуть горчащий, но все равно. Руки нужно чем-то занять. Пальцы обхватывают чашку, хотя от нее давно не идет тепло.
— Евгения.
Поднимаю глаза. Свет над столом падает ему на лицо резко, очерчивая скулы, тень под глазами. Он выглядит уставшим. По-настоящему уставшим — не так, как в офисе, где усталость явно прячется за собранностью. Здесь, ночью, на собственной кухне, он позволяет ей проступить.
— Вас кто-то ждет дома?
Вопрос простой. Обычный. Такой задают из вежливости, из практичности.
Но почему-то от него становится жарко. Щеки. Шея. Как будто кто-то крутанул регулятор отопления.
— Нет, — говорю. Голос ровный. Почти ровный. — Живу с мамой.
Он кивает. Медленно. Отодвигает пустой контейнер.
Пауза. Секунда растягивается, становится вязкой.
— Тогда, может... останетесь до утра?
Сердце спотыкается. Пропускает удар. Потом — бьет слишком быстро, слишком громко, и я уверена: он слышит.
— Поздно уже, — продолжает Ермаков, и в его голосе — только практичность. Ничего больше. Никакого подтекста. — Час ночи. Даже на машине — сорок минут в один конец. А утром я все равно уеду рано, и Маше будет спокойнее, если вы...
— Да, — перебиваю, потому что он говорит слишком много. Потому что каждое его слово добавляет логики, разумности, и мне нужно, чтобы он замолчал. Чтобы я не думала о том, как это звучит. Как это ощущается. — Да, хорошо. Останусь.
Он смотрит на меня. Взгляд — нечитаемый. Темный в полумраке кухни.
Я смотрю на стол. На свои руки, все еще сжимающие пустую чашку.
— Гостевая спальня в конце коридора, — говорит он наконец. Голос ровный, деловой. — Там есть все. Полотенца, белье...
— Спасибо.
Пауза. Тишина снова сгущается между нами — не тяжелая, но ощутимая. Как будто воздух стал плотнее.
— Я... пойду проверю Машу, — поднимаюсь со стула. Слишком быстро. Ножки скрипят по полу. — Перед сном.
— Конечно.
Выхожу из кухни, чувствуя его взгляд спиной — между лопаток, там, где ткань футболки чуть влажная от напряжения. Иду по коридору. Ноги ватные, в голове — туман, белый и тягучий.
Останусь до утра.
В его квартире.
Это ничего не значит. Совершенно ничего. Просто практичное решение. Разумное. Взрослое.
Тогда почему у меня так колотится сердце? Почему ладони влажные, и я вытираю их о джинсы, и все равно — влажные?
Открываю дверь в детскую. Тихо, осторожно, придерживая ручку, чтобы не скрипнула. Ночник в углу бросает на стены бледно-голубые тени — луны и звезды вращаются по потолку медленно, гипнотически.
Подхожу к кровати. Маша спит, разметавшись по подушке, волосы прилипли ко лбу, одеяло сбилось в ноги. Дышит часто. Слишком часто. Маленькая грудь вздымается рывками, губы приоткрыты, на щеках — нездоровый румянец.
Кладу ладонь на лоб.
И холодею.
Горячая. Снова горячая. Жар бьет в руку, как от печки, как от раскаленного камня. Кожа сухая, почти шершавая.
Беру градусник с тумбочки. Пальцы чуть дрожат — от усталости? от страха? Осторожно ставлю под подмышку. Маша морщится во сне, что-то бормочет неразборчиво, но не просыпается.
Жду. Считаю секунды. Десять. Двадцать. Сердце стучит в горле.
Писк.
Тридцать девять и два.
— Черт, — вырывается шепотом.
