Я стою в тишине квартиры, вдыхаю знакомый запах — чего-то дорогого, древесного, с нотками кофе.
А потом иду к Маше.
Она спит, разметавшись по подушке. Лоб влажный, щеки красные. Дышит тяжело, с присвистом.
Я сажусь на край кровати. Осторожно убираю волосы с ее лица.
— Ничего, солнышко, — шепчу. — Поправишься. Я рядом.
Маша вздыхает во сне и, не просыпаясь, находит мою руку.
Сжимает.
И не отпускает.
10 глава
Маша просыпается в девять.
Я слышу сначала кашель — сухой, надрывный — потом тихий всхлип. Срываюсь с кресла, где просидела последние два часа, листая телефон.
— Женя? — голос хриплый, севший.
— Я здесь, солнышко. Здесь.
Она смотрит на меня мутными глазами. Щеки горят, губы потрескались.
— Пить хочу...
Подношу стакан с водой. Придерживаю ее голову, пока она делает маленькие глотки. Вода проливается на подбородок, стекает на пижаму.
— Не торопись. Маленькими глоточками.
Маша отодвигает стакан, откидывается на подушку. Глаза закрываются сами собой.
— Голова болит, — шепчет она. — И горло.
— Знаю, маленькая. Знаю.
Кладу ладонь ей на лоб. Горячий. Слишком горячий.
Смотрю на часы — до следующей дозы лекарства еще полтора часа.
— Давай я тебе компресс сделаю?
Маша кивает, не открывая глаз.
Иду на кухню, нахожу чистое полотенце, мочу в прохладной воде. Возвращаюсь, осторожно кладу ей на лоб.
Маша вздыхает — облегченно, тихо.
— Так лучше?
— Угу...
Сажусь на край кровати. Беру ее ладошку в свои руки. Такая маленькая. Такая горячая.
— Женя...
— Да?
— Не уходи, ладно?
Сердце сжимается.
— Не уйду. Я буду здесь.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она засыпает, так и не выпустив мою руку.
День тянется медленно.
Каждые полчаса я меряю температуру. Тридцать восемь и четыре. Тридцать восемь и шесть. Снова тридцать восемь и четыре.
Скачет, не падает толком.
В одиннадцать даю лекарство. Маша морщится — сироп сладкий, но она все равно не любит.
— Противное, — жалуется.
— Зато поможет. Давай, еще ложечку.
Она послушно открывает рот.
В двенадцать варю куриный бульон. Нина Павловна в выходные не работает, но на кухне есть все необходимое. Курица, морковь, лук. Нахожу даже лапшу — мелкую, детскую, в форме звездочек.
Маша съедает полчашки. Для нее это даже много.
— Вкусно, — говорит она, и я глупо радуюсь.
После обеда — снова сон. Беспокойный, с бормотанием. Я сижу рядом, меняю компрессы, глажу ее по волосам.
И думаю о том, как странно устроена жизнь.
Месяц назад я не знала, что эта девочка существует. А сейчас сижу у ее кровати и чувствую что-то такое... материнское? Нет, не совсем. Но близко.
Что-то теплое и пугающее одновременно.
В три часа Маша просыпается и плачет.
Просто плачет — тихо, жалобно, как маленький котенок.
— Маша, что такое? Где болит?
— Н-нигде, — всхлипывает она. — Просто... просто плохо. И мамы нет. И папы нет. И...
Она не договаривает. Слезы катятся по щекам, и я не выдерживаю.
Сажусь на кровать, осторожно поднимаю ее, прижимаю к себе.
— Тише, солнышко. Тише. Я здесь.
Маша всхлипывает, утыкается мне в плечо.
— Ты заболеешь, — бормочет она сквозь слезы. — Нельзя... заразишься...
— Ничего страшного.
— Нет, Женя, правда... — она пытается отстраниться, но я не пускаю. — Я не хочу, чтобы ты заболела…
— А я не хочу, чтобы ты плакала.
Она замирает. Смотрит на меня снизу вверх — глаза мокрые, нос покраснел, губы дрожат.
— Правда?
— Правда.
И тогда она обнимает меня. Крепко-крепко, изо всех сил, какие есть в ее маленьком горячем теле.
Я обнимаю в ответ.
— Мама так делала, — шепчет Маша мне в плечо. — Когда я болела. Обнимала и не отпускала…
Горло перехватывает. Я не знаю, что сказать. Просто глажу ее по спине, покачиваю осторожно.
— Я скучаю по ней, — голос Маши почти не слышен. — Очень-очень.
— Знаю, маленькая.
— Ты похожа на нее. Немножко.
Я молчу. Не знаю, как на это ответить.
— Она тоже была добрая, — продолжает Маша. — И пахла вкусно. И никогда не кричала.
— Она тебя очень любила, — говорю тихо. — Это видно.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты тоже умеешь любить. Это от нее.
Маша затихает. Дышит ровнее.
— Женя…
— М?
— Я тебя люблю.
Три слова. Детские, простые.
И у меня щиплет в глазах.
— Я тебя тоже, солнышко. Тоже.
Мы сидим так, обнявшись, пока она снова не засыпает. Я укладываю ее на подушку, укрываю одеялом, убираю влажные волосы с лица.
Смотрю на нее — на эти длинные ресницы, на припухшие губы, на маленькую родинку над бровью.
И понимаю, что влипла.
По-настоящему влипла.
Эта девочка — уже не просто ребенок, за которым я присматриваю. Она — что-то большее. Что-то, что заняло место в моем сердце. Незаметно. Исподволь. Навсегда.
Звонок от Ермакова — в половине седьмого.
— Евгения, — его голос напряженный, уставший. — Как малышка?
— Температура держится, но не растет. Покушала немного. Сейчас спит.
— Хорошо. Это... это хорошо.
Пауза. Я слышу голоса на заднем фоне, какой-то шум.
— Евгения, у меня... — он запинается. — Тут завал. Срочные переговоры, корейцы прилетели раньше, и... Я не знаю, когда смогу вырваться.
Слышу в его голосе то, чего он не говорит. Вину. Беспокойство. Разрывающееся надвое чувство — между работой и дочерью.
— Владислав Андреевич, — говорю спокойно, — не переживайте. Я останусь сколько нужно.
— Но это ваш выходной. Я не имею права...
— Имеете. Я сама предлагаю.
Тишина.
— Маша в надежных руках, — добавляю мягче. — Правда. Делайте что должны. Мы справимся.
Он молчит несколько секунд. Потом — выдох.
— Спасибо, — голос хриплый, тихий. — Я... постараюсь как можно быстрее.
— Не торопитесь. Главное — аккуратнее на дороге.
Зачем я это говорю? Не знаю. Вырвалось.
— Хорошо, — он хмыкает. Почти усмешка. — Хорошо, Евгения.
Сбрасываю звонок. Смотрю на погасший экран.
И только потом понимаю, что улыбаюсь.
11 глава
Вечер проходит спокойно.
В семь Маша просыпается, и температура — тридцать семь и восемь. Уже лучше. Она даже просит почитать, и я нахожу на полке книгу про Муми-троллей.
Читаю вслух. Маша слушает, закутавшись в одеяло, иногда комментирует.
— Муми-мама хорошая, — говорит она. — Добрая.
— Да. Как все мамы.
Маша молчит. Потом:
— Женя, а ты хочешь детей?
Вопрос застает врасплох. Я откладываю книгу.
— Когда-нибудь. Наверное.
— У тебя будут хорошие дети, — говорит Маша серьезно. — Потому что ты хорошая.
Я улыбаюсь. Наклоняюсь, целую ее в лоб.
— Спасибо, солнышко.
— Не за что.
В девять она засыпает окончательно. Температура — тридцать семь и пять.
Падает.
Я выдыхаю с облегчением. Выхожу из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Иду на кухню, делаю себе чай. Сажусь на диван в гостиной.
За окном — ночной город. Огни, машины, чья-то жизнь.
А я сижу здесь и чувствую странное... умиротворение?
Глаза закрываются сами собой. Думаю — посижу минутку. Только минутку...
Просыпаюсь от звука ключа в замке.
Дезориентация. Где я? Что?.. Ах да. Квартира Ермаковых. Диван в гостиной. Я... уснула?
Смотрю на часы. Полпервого ночи.
Шаги в прихожей.
Поднимаюсь, тру глаза. Наверное, выгляжу ужасно — помятая, сонная, волосы растрепались.
Ермаков появляется в дверях гостиной.
Он выглядит... разбитым. Галстук ослаблен, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, волосы взъерошены, будто он не раз запускал в них пальцы. Под глазами — темные круги, еще глубже, чем утром.
— Евгения, — он останавливается, смотрит на меня. — Вы спали?
