— Владислав Андреевич сейчас на работе, — говорю спокойно. — Если хотите, можете подождать. Или оставить сообщение.
— Я подожду.
Она проходит в гостиную так, будто это ее дом. Плюхается на белоснежный диван, закидывает ногу на ногу. Каблуки — красные, в тон платью — вызывающе блестят в свете ламп.
Маша тянет меня за руку.
— Женя, — шепчет она, — пойдем на кухню. Пожалуйста.
— Пойдем, солнышко.
Мы уходим на кухню. Я усаживаю Машу за стол, ставлю перед ней стакан молока, но она не пьет. Сидит, сгорбившись, и ковыряет пальцем скатерть.
— Маша, — я присаживаюсь рядом, — кто это?
Она молчит. Потом поднимает на меня глаза — и в них столько всего, что у меня сжимается сердце.
— Она плохая, — шепчет Маша. — Она… она была моей няней. До тебя. Давно.
Вот как.
— И что случилось?
Маша опускает взгляд.
— Она меня не любила. Притворялась, когда папа был рядом. А когда уходил... — она замолкает, кусая губу.
Я не давлю. Просто кладу руку на ее ладошку и жду.
— Она говорила, что я мешаю, — голос Маши становится совсем тихим. — Что без меня папа был бы счастливее. Что я... что я напоминаю ему о маме, и поэтому ему больно.
Внутри меня поднимается волна — горячая, злая. Я стискиваю зубы, чтобы не сказать лишнего.
— Это неправда, — говорю твердо. — Слышишь меня? Это неправда. Ты — самое лучшее, что есть у папы.
Маша смотрит на меня с такой надеждой, что я готова выйти в гостиную и сказать этой Кристине все, что о ней думаю.
Но не при ребенке.
— Давай поужинаем? — предлагаю. — Нина Павловна оставила что-то вкусное.
Маша качает головой.
— Не хочу. Можно я просто посижу с тобой?
— Конечно.
Мы сидим на кухне. Минуты тянутся медленно, вязко. Из гостиной доносятся звуки — Кристина чем-то шуршит, что-то роняет, громко вздыхает.
Я поглядываю на часы. Полвосьмого. Восемь. Половина девятого.
Мне давно пора уходить. Андрей написал, что я свободна. Но я не могу. Не могу оставить Машу наедине с этой женщиной.
Что-то в Кристине меня настораживает. Не только высокомерие и хамство — этого добра я навидалась. Что-то другое. Какой-то нездоровый блеск в глазах, когда она смотрела на Машу. Не равнодушие. Не раздражение.
Неприязнь. Настоящая, глубокая неприязнь к ребенку.
Маша рисует. Я сижу рядом и делаю вид, что читаю что-то в телефоне, а сама прислушиваюсь к звукам из гостиной.
В девять пятнадцать хлопает входная дверь.
— Владуська!
Голос Кристины — приторный, медовый. Меня передергивает.
— Какого черта ты здесь делаешь?
А вот это — голос Ермакова. Холодный. Жесткий. Совсем не такой, каким он разговаривал со мной вчера.
— Ну как же, милый, я соскучилась...
— Кристина. — Его голос становится еще холоднее. — Я, кажется, ясно дал понять в прошлый раз.
— Влад, ну хватит уже! Сколько можно от меня бегать?
Маша вздрагивает. Я придвигаюсь ближе, обнимаю ее за плечи.
— Тихо, солнышко. Все хорошо.
Но голоса из гостиной становятся громче. Я слышу каждое слово — и Маша тоже.
— Мы даже не встречались! — голос Ермакова звенит от сдерживаемой ярости. — Ты это понимаешь? Ни разу. Ни одного свидания. Ни одного поцелуя. Ничего!
— Но я люблю тебя! Уже три года! Я ради тебя нянькой работала, с этой твоей...
— Не смей!
Два слова. Тихие. Но такие, от которых я сама бы замерла на месте.
— Не смей говорить о моей дочери в таком тоне. Ты отвратительно с ней обращалась, думала, я не узнаю? Думала, Маша не расскажет?
— Она врет! Дети всегда врут!
— Кристина. Уходи. Сейчас.
— Нет! Нет, я не уйду! Ты должен понять — мы созданы друг для друга! Я идеальная для тебя! Я красивая, умная, я из хорошей семьи...
— Ты больная, — обрывает Ермаков. — И если ты не уйдешь в течение минуты, я вызову охрану.
Тишина.
Потом — цоканье каблуков. Громкое, злое.
— Ты пожалеешь, Влад. Слышишь? Пожалеешь!
Хлопок двери.
Тишина.
Я выдыхаю. Не заметила, как задержала дыхание.
Маша рядом со мной — бледная, напряженная. Смотрит на дверь кухни широко распахнутыми глазами.
Шаги. Приближаются.
И в дверях появляется Ермаков.
Он выглядит... уставшим. Измотанным. Костюм идеальный, как всегда, но под глазами — тени, а на лбу — глубокая складка.
Его взгляд находит меня, и на секунду я вижу что-то похожее на смущение. На неловкость. На вину.
— Евгения, — говорит он тихо. — Простите. Вы не должны были это слышать.
Я качаю головой.
— Все в порядке.
— Нет, не в порядке. — Он трет переносицу, и этот жест — такой человеческий, такой усталый — делает его вдруг совсем другим. Не холодным миллионером, а просто мужчиной, у которого был очень длинный день. — Эта женщина... У нее проблемы с головой… Я должен был давно оградить от нее Машу.
— Папа?
Голос Маши — тонкий, дрожащий.
Ермаков оборачивается к ней, и я вижу, как меняется его лицо. Холод исчезает. Жесткость исчезает. Остается только... любовь. Чистая, безусловная любовь, от которой у меня щиплет в глазах.
— Иди сюда, солнышко.
Маша срывается с места и бросается к нему. Влетает в его объятия, обхватывает руками, прижимается изо всех сил.
Ермаков опускается на одно колено, обнимает ее, прижимает к себе. Целует в макушку. И просто держит — долго, крепко.
— Папа, — шепчет Маша в его плечо. — Папочка, я так боялась.
— Чего, маленькая?
— Что ты... что ты выберешь ее. Вместо меня. Что ты меня променяешь.
Ермаков отстраняется, берет ее лицо в ладони. Смотрит в глаза — серьезно, внимательно.
— Послушай меня, Маша. Послушай внимательно, — голос его тихий, но твердый. — Я никогда тебя не променяю. Ни на кого. Никогда. Ты — моя маленькая принцесса. Самое важное, что у меня есть. Слышишь?
— Слышу, — Маша всхлипывает.
— Никакая женщина в мире не заставит меня выбирать между ней и тобой. Потому что выбора нет. Ты — первая. Всегда.
Он подхватывает ее на руки — легко, привычно — и поднимается. Маша обнимает его за шею, кладет голову ему на плечо.
— Я люблю тебя, папа.
— Я тебя тоже, солнышко. Больше всего на свете.
Я стою у стены и чувствую, как что-то горячее катится по щеке.
Смахиваю быстро, пока никто не заметил.
Но Ермаков замечает. Бросает на меня короткий взгляд — и ничего не говорит. Просто кивает. Благодарно, почти незаметно.
— Пора спать, маленькая, — говорит он Маше. — Уже поздно.
— А Женя?
— Женя поедет домой. Ее тоже дома ждут.
Маша поднимает голову.
— Женя, ты придешь завтра?
— Приду, — обещаю. — Обязательно приду.
— Точно-точно?
— Точно-точно.
Она улыбается — сонно, счастливо — и снова утыкается в плечо отца.
Ермаков переводит взгляд на меня.
— Евгения. Спасибо. За то, что остались. За то, что не оставили ее одну с... — он не договаривает, но я понимаю. — Андрей отвезет вас домой.
— Спасибо, но я могу на метро...
— Андрей отвезет, — повторяет он, и это не предложение. — Уже поздно. И это меньшее, что я могу сделать после... — он снова не договаривает.
Я киваю.
— Хорошо.
Забираю сумку, куртку. Прохожу мимо них к выходу.
— Евгения.
Оборачиваюсь.
Ермаков смотрит на меня. И в его глазах — что-то, чего я не могу прочитать. Что-то глубокое, сложное.
— Спасибо, — говорит он просто.
И почему-то от этого простого «спасибо» мне становится теплее, чем от любых слов, которые я слышала за последние годы.
— Не за что, — отвечаю тихо. — До завтра.
Андрей ждет у подъезда. Всю дорогу мы молчим — он ведет машину, я смотрю в окно на ночной город.
И думаю о девочке, которая боялась, что отец выберет не ее.
О мужчине, который встал на колени, чтобы посмотреть дочери в глаза.
О любви, которая не нуждается в словах.
И о том, что, может быть, эта работа — именно то, что мне нужно.
