дверь с помощью карты. Охранник остается за порогом, а я прохожу в коридор. Тишина усиливает каждый мой шаг, делая его оглушительно громким, пока дорога не приводит меня прямиком к его двери.
Ничто из того, что написано в деле, не объясняет, почему я нахожусь здесь.
Я официально запросила встречу, отметив, что его психологическая оценка требует пересмотра. Но на самом деле есть лишь одна причина, по которой моя рука нерешительно лежит на холодной металлической ручке: я хочу его увидеть, а точнее, я должна его увидеть.
В конце концов, с колотящимся сердцем, я вхожу внутрь. Он сидит на простом металлическом стуле, к которому пристегнуты его руки, а ноги надежно зафиксированы на полу. За его спиной голая стена, а на потолке мерцает лампа, гудение которой пронизывает комнату.
Когда он поднимает голову и его взгляд встречается с моим, на его губах расцветает улыбка. Не та, что излучает дружелюбие, а та, словно знает все мои мысли еще до того, как я их выскажу.
— Доктор, — произносит он тоном, в котором нет ни тени вопроса, только уверенность. Дверь тихо закрывается, что для такого человека, как он, звучит почти как признание слабости. Я сразу же чувствую, что это ошибка.
Он откидывается на стуле, его взгляд пронзает меня насквозь.
— Вы ознакомились с делом и все равно решили прийти. Смелость или глупость. Оба варианта меня интригуют.
Мой взгляд пытается ускользнуть, но я удерживаю его и сажусь напротив. Нас разделяет лишь ширина стола.
— Я доктор Мэри Рейм, — спокойным тоном говорю я, хотя внутри меня охватывает волнение, гораздо более сильное, чем я готова признать.
— Мэри, — медленно повторяет он, словно пробуя на вкус каждый слог. Его губы обволакивают это имя, как тайну, которую он уже разгадал.
— Как Матерь Божия. Чистая и непорочная. — Цепи на его запястьях тихонько звенят. — И все же вы сидите здесь, вместе со мной.
Несмотря на то, что мой голос дрожит, я отвечаю:
— Я не причисляю себя к святым.
Его улыбка становится глубже, темная и всеведущая, пока его взгляд неотрывно тонет в моем.
— Нет. Для этого вы слишком любопытны и готовы переступать границы. Святые давно бы уже убежали, — он наклоняется вперед, понижая голос до шепота, предназначенного лишь для моих ушей. — Скажите, Мэри... Вы здесь, чтобы спасти меня? Или вы желаете поддаться искушению?
Я не отвечаю. По его лицу скользит тень, а в голосе появляется нечто, что давит на грудь — не боль, а пронзительное внимание. Все во мне невольно устремляется к нему.
— Почему вы здесь, Мэри?
— Потому что я хочу понять, кто вы.
Его губы растягиваются в тонкую улыбку. Он наклоняется вперед настолько, насколько позволяют цепи.
— Если вы всерьез намерены узнать, кто я, одних вопросов будет мало. Прежде вы должны мне открыться.
Я моргаю, чувствуя неуверенность от его слов.
— А если я этого не сделаю?
— Тогда вы ничего обо мне не узнаете.
Мужчина, который любит играть. Смещать границы, испытывать меня и смотреть, как далеко я готова зайти. Он не тот, кто ищет слова, а тот, кто использует их как оружие.
— Я ничего вам не дам, пока вы не пожертвуете чем-то взамен.
В глубине души я пытаюсь найти ответ, но осознаю лишь одно: одним-единственным предложением он перевернул все установленные правила. Я уже не та, кто ведет допрос. Он стремится меня раздеть — не физически, а обнажить до самой сокровенной сути, что таится внутри.
Я сжимаю ладони, чувствуя, как ледяной холод подлокотника проникает сквозь кожу.
— И что именно вы хотите узнать?
— Правду, — выпаливает он. — Не ту, что написана в вашем личном деле, а ту, что не дает вам спать по ночам.
У меня перехватывает дыхание, и на мгновение вокруг становится тихо.
— Это не входит в мои обязанности, — говорю я, хотя... хотя на самом деле я именно этого хочу. Сказать ему, чего я желаю. Что хотела бы сделать то же самое, что и он.
В комнате тихо позвякивают цепи при каждом его движении.
— Тогда и вы ничего обо мне не узнаете.
Он наблюдает за мной без спешки, зная, что ему некуда торопиться, ни годы, ни я от него не сбежим. Молчание давит сильнее любых вопросов. И вдруг я слышу собственный голос прежде, чем успеваю его остановить:
— Бывают ночи, когда я спрашиваю себя: хочу ли я вообще спасать жизни? Или мне просто интересно, как далеко я могу зайти?
По его лицу пробегает легкая, почти неуловимая дрожь, и я понимаю, что именно этого он от меня и ждал.
— Вот как, — шепчет он. — Теперь мы стали ближе.
— И? — спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие.
— Вы довольны?
— Доволен? — Из его груди вырывается короткий, темный и лишенный радости смешок. — Звучит так, будто мы на сеансе с гарантией успеха. Нет, Мэри. Я не доволен. Я заинтересован.
Я чувствую, как мои пальцы впиваются в ткань брюк, словно ища опору.
— Чем именно? — неуверенно спрашиваю я.
— Тем, как далеко вы готовы зайти. Что еще скрываете и отдадите ли вы это добровольно, или же мне придется вырывать это силой.
На мгновение я забываю о его оковах и столе между нами, остается только это неотвратимое чувство, поднимающееся во мне от его слов.
— А если я больше ничего не скажу? — спрашиваю я, хотя знаю ответ.
По тому, как он держится, я готова поклясться, что он ждал этого вопроса.
— Тогда я все равно вас найду.
Громкий писк вырывает меня из оцепенения. Дверь позади нас открывается и входит медбрат, уже держа руку на связке ключей.
— Время вышло, — коротко бросает он, переводя взгляд с меня на его оковы.
— На сегодня закончим. — Я поднимаюсь, слыша, как скрипит стул. Часть меня рада, поскольку разговор пошел не так, как я планировала.
— С нетерпением жду твоего следующего визита, — громко говорит он.
Я сжимаю губы.
— Я не предлагала вам обращаться ко мне на «ты».
Он наклоняет голову, словно это приглашение.
— Формальности для тех, кто снаружи. Между нами другие правила.
Медбрат откашливается и приближается, но я почти не замечаю, как он открывает дверь. В моем сознании остается лишь его взгляд и та дерзкая ухмылка, что преследует меня, даже когда я выхожу в коридор.
ГЛАВА 3
Было бы просто сказать, что это моя работа. Что я сохраняла дистанцию и изучала его как объект. Но это было бы неправдой. Мои ноги сами уводили меня к нему. Ни один путь не обходил его
