Поднимаюсь наверх, наспех собираю сумку.
Иду за ним. На улицу. Потом в машину.
Я одна на заднем сиденье. Он усаживается вперед. И тут же слышится голос водителя:
— Медведь, этот урод совсем оборзел. Если дальше так пойдет, то…
— Не здесь, — обрывает его.
Выразительно кивает назад. На меня.
— Понял, — помедлив, кивает водитель.
Медведь.
Это прозвище такое?
Невольно смотрю на незнакомца.
Дорога проходит в полной тишине.
Мысли хаотично роятся в голове. Прокручиваю разные варианты. И пока ничего хорошего на ум не приходит.
Наконец, машина паркуется возле больницы.
Дверца с моей стороны распахивается. Очередной короткий кивок — как знак того, что пора на выход.
От тяжелого взгляда этого Медведя невольно сжимаюсь. Все вопросы, которые хотела задать, забиваются в горле.
Опять молчание.
По коридору, вверх на лифте. И снова — коридор. Мне дают бахилы, халат. Появляется врач.
— Ненадолго, — говорит он. — Пятнадцать минут.
— Хорошо, — отвечает Медведь.
Врач кивает и отходит в сторону, снова оставляя нас вдвоем.
— Смотри, чтобы все нормально было, — чеканит. — Чтобы Самиру после тебя стало лучше. Иначе…
В его глазах появляется недобрый огонь.
— Это для него ты жена, — заявляет. — А для меня — девка, от которой одни проблемы.
8
Медведь четко дает понять, в каком я положении, и насколько плохо все может стать. В любой момент.
От его мрачного тона и тяжелого взгляда мои внутренности моментально сковывает льдом.
Без угроз. Без лишних слов.
Все предельно понятно.
Еще не знаю, что именно произошло с Айдаровым, но главное уже понятно. Сейчас все решает не он, а этот пугающий человек.
И кажется, он как будто бы обвиняет меня в чем-то.
Или я неправильно понимаю?
Обдумывать все это некогда. Потому что вскоре Медведь кивает врачу, и тот проводит меня в палату.
Всю волю прикладываю, чтобы пройти вперед. Побороть резко вспыхнувшую панику.
Сердце судорожно сжимается.
Несколько шагов. Ближе. В сторону кровати.
Меня словно кипятком обдает.
Айдаров лежит.
И в первый момент даже возникает ощущение, что с ним все в порядке. Он просто спит.
Глаза прикрыты. Губы сомкнуты в одну линию. Челюсти жестко сведены.
Кажется, он почует меня и проснется.
Но ничего не происходит. Ничего не меняется.
А потом замечаю больше…
К Айдарову подключены разные приборы. Капельница, какие-то датчики. Тянутся трубки. К его мощным рукам. К широкой груди. На шее повязка. И ниже, кажется, тоже, сейчас нельзя разглядеть.
Несколько аппаратов. Экраны, показатели на которых едва ли что-то мне говорят.
Остаётся надеяться, мерный писк, доносящийся из какого-то прибора, — это хороший знак.
Смотрю на Айдарова. На его лицо. Даже сейчас жесткое, волевое.
Он будто и не меняется.
Такой же угрожающий. Сильный. Даже сейчас, в таком, казалось бы, уязвимом положении.
Хотя чем дольше смотрю на него, тем отчетливее отмечаю тревожные признаки.
Он как будто бы осунулся. Кожа бледная. Под глазами тени.
И все эти повязки…
Врач поправляет один из датчиков, простыня немного сползает, и я вижу кровь, проступающую сквозь бинты.
— Как он? — выдаю нервно, поворачиваюсь к доктору.
— Он стабилен. Но… состояние тяжелое.
Я мечтала избавиться от ненавистного супруга. Однако не так. И не такой ценой.
От зашкаливающего напряжения мой желудок буквально скручивает в морской узел.
— Какой прогноз? — роняю глухо.
— Пока ничего не могу сказать. Обычно после таких ранений не выживают.
Мои брови рефлекторно дергаются.
— В него стреляли, — добавляет врач. — Он потерял много крови. Если бы не… его коллега.
Он замолкает. Видимо, понимает, что и так слишком много сказал сейчас.
Коллега.
Наверное, речь про Медведя.
— Мы вытянули его с того света, — говорит врач. — Но когда он придет в сознание — неизвестно. И по будущему восстановлению тоже ничего не могу вам сказать. Отмечу лишь, что организм сильный. Шансы у него есть.
Ком встает в горле.
Впереди абсолютная неизвестность.
Снова смотрю на Айдарова. Мыслей в голове вообще нет.
Что мне делать?
— Вы можете взять его за руку, — вдруг замечает врач.
Поворачиваюсь, ощущая сильный толчок крови в голову.
— Бывает, что это помогает, — замечает врач. — Люди в таком состоянии реагируют на близких. На тех, кто им дорог. Связь чувствуется. Это дает силу.
Трудно сказать, насколько я близка и дорога Айдарову.
Но помедлив, делаю то, что предложил врач. Осторожно беру его за руку.
Ладонь у него прохладная. Или это я сама уже заледенела?
Слегка сжимаю.
Наблюдаю за ним.
Ничего не меняется. Кажется. Во всяком случае, врач ничего не говорит. А прибор так дальше и попискивает.
Бросаю вопросительный взгляд на доктора. Тот отрицательно качает головой.
Значит ничего.
У Айдарова ко мне только похоть. А у меня к нему — дикий безотчетный страх.
Это совсем не та связь, которая нужна.
Однако моя жизнь целиком и полностью зависит от его жизни.
Потому сжимаю его пальцы еще сильнее. Жду чуда.
9
— Я оставлю вас, — говорит врач. — Подожду за дверью.
Бросаю взгляд на него. Руку Айдарова так и не выпускаю из пальцев.
— Пятнадцать минут, — замечает он, кивая на часы.
Вообще, мне хочется уже отсюда сбежать. Оказаться как можно дальше от Айдарова, но я заставляю себя кивнуть.
Доктор уходит. Снова смотрю на часы. А после — на своего мужа. Чужого и абсолютно постороннего человека. Пугающего, опасного.
Если что-то пойдет не так, меня ждут большие проблемы. Но с другой стороны, если он очнется, если все вернется, как было… это тоже вряд ли можно считать чем-то хорошим.
Невесело усмехаюсь, осознав, что для меня любой вариант будет плохим. Просто ситуация может стать еще хуже.
Смотрю на лицо Айдарова, на его прикрытые глаза.
— Здравствуй… Самир.
Непривычно обращаться к нему по имени. Но в какой-то момент кажется, что именно на такое обращение он отреагирует.
Внимательно наблюдаю за ним.
Ничего.
— Самир, — повторяю чуть громче, будто зову.
Тоже ничего. Никакой реакции. Никаких перемен.
— Ты меня слышишь? — выдаю.
Наверное, это очень глупый вопрос. Но ничего умнее в голову не приходит. И я продолжаю вглядываться в его застывшее лицо, безотчетно пытаясь разглядеть хотя бы слабые проблески отклика.
Ни один мускул не дергается.
— Самир…
На этот раз получается совсем тихо.
Однако теперь кажется, особенной разницы и нет.
Возможно, стоит произнести еще что-нибудь, но никакие слова не идут. Пытаюсь понять, что сказала бы ему, если бы он меня и правда слышал.
Между нами стена. Глухая, непрошибаемая. И все.
Он меня и раньше не слышал, когда был в порядке. Не могла до него достучаться.
Вспыхивает последнее воспоминание. Четко встает перед глазами. Самое свежее, острое.
Как он меня на постель толкает. Сверху наваливается.
Накрывает опять. Сильно, мощно. Дрожь пробегает по телу.
Отдергиваю от него руку. Точнее — пытаюсь отдернуть. Ничего не получается. Пальцы смыкаются на моей ладони. Убрать не выходит.
Оторопело смотрю на его руку. На то, как он меня держит. А после — на лицо. Однако все по-прежнему. Глаза прикрыты. Губы сжаты.
Лицо у него каменное как и прежде.
Снова пробую убрать руку — безуспешно.
Прибор впереди как-то странно попискивает. Показатели, как будто становятся выше, хотя совсем не разбираюсь в тех цифрах, что там мелькают. Но их значения растут.
Нужно позвать врача.
Уже готова закричать, когда взгляд падает на красную кнопку. Судя по значку на ней, это как раз и есть вызов для чрезвычайных ситуаций.
