И все в духе твоей философии — мол, в мире столько интересного и неопознанного, а люди тратят жизнь на зарабатывание денег.
Подошел официант и включил на столе электрическую свечу.
— Сейчас даже смешно вспоминать про все это, — невесело произнесла Нара, глядя на мерцающий желтый огонек.
— Почему?
— Все оказалось… фальшиво. Познание мира сводилось к тому, чтобы пить вино и рассуждать, что деньги не главное. А на деле…
Нара взяла салфетку и стала складывать ее пополам, приглаживая ногтем.
— …выяснилось, что родители решили женить его на дочери управляющего банком. Машина в приданое, квартира, должность хорошая… Так этот подонок еще пытался получить у меня одобрение. Типа, если бы мне представилась такая возможность, он бы понял и отпустил меня.
В динамике над головами тихо заиграла красивая восточная мелодия. Нара сложила салфетку еще раз пополам.
— И что потом?
— Сказала, что все понимаю и отпускаю его. Спокойно так сказала, хотя внутри все просто переворачивалось. И когда он заулыбался, плюнула ему в лицо, развернулась и ушла. Забавно, что за день до этого впервые призналась ему в любви. Дура. Больше никому не буду говорить этих слов.
Она стала рвать салфетку на куски. Собрала обрывки в кучку и посмотрела на Давида, улыбнувшись.
— Никогда в жизни не плевалась, а тут по-настоящему так плюнула, смачно.
Давид тоже улыбнулся.
— В меня не будешь плеваться?
— В тебя пока не за что. Тот козел только притворялся. А ты — нет.
Она покусала губу и тихо заговорила:
— После того случая лишний раз убедилась, что деньги правят всем. Ушла из консерватории и устроилась в казино. Любовь, романтика… все до поры до времени. Вон и отец, уж насколько любил маму, не смог удержать. И я ее не виню, какая женщина смирится с тем, что муж зарабатывает копейки и не желает большего? — Она бросила на Давида осторожный взгляд. — Вон и от тебя ведь жена ушла.
Наступило молчание. Давид взял кусочек рыбы, кинул ближайшему коту и только потом сказал:
— Не собираюсь навязывать свою идеологию. Неохота спорить.
— Ты мне ее уже давно навязал. — Наре хотелось услышать возражения. — Согласна, в мире столько интересного, что не стоит тратить время на зарабатывание денег. Но есть нюанс. Нужно сразу много денег, чтобы не думать о них. Что, я не права?
— А может, — сказал Давид, — все-таки возьмешь частями?
— Чего?
В его карих глазах сверкнула веселая искорка.
— Это из «Золотого теленка». Бендер говорит: «Мне нужен миллион, и желательно сразу». А Шура подначивает: «А может, все-таки возьмете частями?» На что Бендер отвечает: «Я бы взял частями, но мне нужно сразу».
— А что? Правильно сказал.
— На марафон надеешься?
Давид продолжал улыбаться, глядя на нее.
— Чего ты улыбаешься? Не веришь в это?
— Не в этом дело, просто настроение такое… хорошо с тобой.
Нара, пытаясь подобрать слова, потянулась за очередной салфеткой и стала ее теребить. Давид поднял руку, подзывая официанта.
— Пойдем, утром рано уезжать.
Они шли вверх по дугообразной улице, ведущей из старого города. Уже стемнело, вечер был теплый; рыбный запах, которым все пропиталось в районе причала и рынка, сменялся душистым пьянящим ароматом цветущих акаций.
— Что в Иерусалиме будем делать? — Нара взяла под руку Давида.
— В старом Иерусалиме есть один квартал армянский.
— Уже по своим соскучился? — вставила Нара.
— Там церковь Святого Марка, она сейчас сирийская. Говорят, это был дом апостола Марка, точнее, его матери. И вроде как там состоялась Тайная вечеря.
— Интересно, — искренне сказала Нара.
— Еще бы, — с воодушевлением отозвался Давид, — а еще интереснее, что в этой церквушке висит самая старая икона в мире — прижизненный портрет Девы Марии. Лука нарисовал, евангелист, он художником был. Через десять лет после событий с Христом.
— Откуда такие подробности?
— Из тюрьмы, — усмехнулся Давид. — Авторитет рассказал, который мне типа крестного стал. Такие люди даром языком не треплют.
Он улыбнулся.
— Представляешь, говорит, там нет ни охраны, ни камер! А ведь этой иконе цены нет, Мона Лиза не сравнится с ней.
Нара остановилась.
— Так мы для чего туда идем?
Давид тоже остановился и затрясся сначала в беззвучных конвульсиях, а затем захохотал в полный голос. Смех был настолько заразительным, что Нара сама стала смеяться вместе с ним. Идущая навстречу группа китайцев заулыбалась, глядя на хохочущую пару.
— Ага, на дело идем, — сказал он наконец, вытирая глаза, — ты как раз подходишь. Авантюрная и желающая много денег сразу.
— Да ну тебя. — Нара возмущенно выдернула руку и пошла вперед.
Давид нагнал ее.
— Постой! Крестный мне не для того рассказывал, чтобы украсть. Просто рассуждал по привычке. Говорит, ну допустим, она у меня. Кому ее продать, как продать? Если вещь обладает такой ценностью, с ней нельзя ничего поделать. Вон, говорит, Джоконду похитили, и чего? Весь мир стоял на ушах, и как только попытались продать, всех повязали. Да и грех эту красть. Ну стой же, не делай вид, что я тебя обидел.
Нара снова взяла его под руку.
— Знаешь, если ты действительно с музыкой покончил, то можешь в турагентстве работать. Теперь и мне хочется в Иерусалим.
Когда Нара получала ключ на стойке в отеле, ей показалось, что портье как-то странно на нее взглянул, но она решила не придавать значения своим страхам и ничего Давиду не сказала.
Глава 17
Церковь Святого Марка оказалась ничем внешне не примечательной. В стене, выложенной светлыми камнями, были врезаны двустворчатые двери, на них нарисованы кресты, поверх одного из них красовалось выпуклое изображение голубя. Над дверьми каменная арка, а на табличке слева указано, что здесь находится сирийская ортодоксальная церковь, дом святого Марка.
У входа за перегородкой сидел привратник, а в небольшом помещении церквушки никого не оказалось. По три деревянные скамейки стояли слева и справа перед алтарем, прикрытым коричневой шторой с изображением Христа, ангелов и четырех святых. Позади скамеек за небольшим выступом стены располагалось что-то, похожее на небольшой портик.
На белой табличке было написано «The Virgin Mary from Life by St. Luka», а внутри портика за стеклом висела икона в черной простой рамке.
Нара с Давидом в изумлении уставились на нее. Если бы не золотые грубые обрамления над головами Марии и младенца, икону можно было принять за картину, очень старую. Деталей на полотне почти не видно, на темном фоне выделяются пальцы и лицо женщины с волнистыми волосами, ниспадающими на лоб. Голова наклонена влево, а глаза под дугообразными бровями, полные невероятной печали, смотрят не на зрителя, а немного ниже.
Они
