теперь. Я верила. Даже в той квартире — верила ей. А потом эта кровь…. Я так была напугана….
Лия молча слушала, гладя девочку по голове.
— Когда папа нас нашел, Ади все время повторяла слова Мими. И я почти возненавидела ее. За то, что она верит.
Из глаза девочки скатилась слеза по щеке.
— У меня тоже есть сестра, — прервала их молчание Алия. — Она тоже младше меня, и я тоже ее ненавидела. Не понимала. Не хотела понимать, — она погладила пушистую щечку. — А сейчас она — моя лучшая подруга. Ближе нее только мама.
— Она тебя простила?
— Да.
— А ты ее?
— Да. Так будет и у вас с Ади. Она еще совсем кроха, она мало что понимает. И спала все время. Пройдут месяцы, Маргаритка, и она забудет ложь Мими. Она все поймет, а ты, как старшая и мудрая, все ей расскажешь. Объяснишь. Предупредишь. Поможешь.
Маргарита закрыла глаза, ее дыхание выравнивалось — девочка засыпала. Усталость давала о себе знать. И все же, одной рукой она по-прежнему крепко обнимала руку женщины. Не отпускала ни на секунду.
Лие хотелось завыть. Но она только гладила снова и снова шелковистые, гладкие волосы, сама не замечая, как погружается в тяжелую дрему. Голова стала тяжелой, а мысли путались, снова и снова возвращаясь в прошлое. В то прошлое, которое она старалась забыть. Которое настигло ее там, где она меньше всего этого ждала.
Когда открыла глаза, поняла, что в комнате, куда сквозь шторы просачивался редкий свет хмурого дня, что-то изменилось. Повернула голову и увидела Громова, который не шевелясь сидел в кресле, напротив кровати, спрятав лицо в руки. Он не смотрел на них, не будил, терпеливо ожидая, пока Лия проснется сама. И она в который раз удивилась терпению и выдержке.
— Вадим…
Он тут же поднял голову. Лицо его за утро постарело лет на десять. Под синими глазами залегли глубокие, тяжелые не тени — синяки, лоб прорезали морщины, кожа приобрела нездоровый, серый оттенок. На правой руке костяшки были сбиты в кровь — на коже запеклись глубокие ранки.
Женщина осторожно, чтобы не побеспокоить доверившуюся ей девочку, освободила руку. Маргаритка что-то простонала во сне — Лия погладила ее по голове. Громов подошел к ним и тоже погладил дочь по нежной щечке. И ни слова не говоря, подал руку, помогая женщине встать.
Нога ныла — сказались и ее быстрый бег, и долгое сидение на холоде мастерской.
— Как Ади? — шепотом спросила Лия.
— Спит. Уснула у меня на руках — потом уложил, — Вадим придержал ее за талию, не давая покачнуться. И заглянул в глаза, не отпуская, не отстраняясь. Пытаясь найти в ее лице ответы на свои вопросы. На несколько секунд Лии показалось, что он сейчас опустит голову и поцелует ее. Он хотел этого — видела по глазам. И она сама этого хотела. Не потому что чувствовала привязанность или что-то более сильное, а потому что тогда бы внутри стало едва заметно теплее. Может быть тогда холод, лед в ее груди чуть бы ослаб, разжал свои когти.
Но Вадим свое обещание держал. Убедившись, что она стоит твердо — отпустил. И предложил кивком головы выйти из детской.
Лия последовала за ним, в кабинет. Туда, где никто не сможет прервать разговор, камнем повисший между ними.
В кабинете долго молчали, глядя на чашки с кофе, которые занесла молчаливая, осунувшаяся Галя. От чашек поднимался едва заметный пар, Лия держала на своей холодные руки, пытаясь согреться, пытаясь унять дрожь. Но не смотря ни на кофе, ни на плед, который набросил на нее Громов — согреться не могла.
— Где Диана? — голос был хриплым и уставшим.
Вадим пожал плечами, с трудом вспоминая, о ком говорит сейчас Лия.
— Отправил домой с водителем, — ответил тоже хрипло. — Она уехала в твоих вещах…. Я компенсирую…
— Забудь, — махнула рукой Лия. — Поверь, я переживу.
— Знаю, — он посмотрел в тусклое окно. День был в самом разгаре, а у обоих на душе была тьма. — Я знаю о тебе почти все, Лия. Как странно: о тебе знаю, а о своей семье не знаю ничего…. Мария… даже она знала о моих девочках больше, чем я…
— О… — протянула Алия, — поверь, знакомо. Очень знакомо…
Громов посмотрел на нее, и впервые отпил кофе.
— Я не знала семью отца в Дагестане, — тускло ответила женщина на немой вопрос. — Их никогда не было в нашей жизни. Он не рассказывал, а я — не спрашивала. Мне достаточно было его, Вадим. Сильного, смелого, красивого и умного врача, который приходя с работы подбрасывал меня вверх. Я смеялась, хохотала над его руками — на них было много волосков и мне почему-то казалось это смешным. Мама-то всегда была гладкой и светлой. А потом его не стало, и пришел кошмар. Его прошлое, его наследие накрыло с головой. Из моего маленького, счастливого мирка я оказалась в аду. Аду религии, обычаев, адатов…. Свадьба со зверем, когда никто не спрашивал моего мнения, ад боли…. Семья, которую я не знала, пришла за мной, потребовав расчета. Так что поверь мне, я знаю, о чем ты говоришь, Вадим. Хорошо знаю.
Он не перебивал, только залпом выпил кипяток, не замечая этого. Потому что перед глазами встала страшная картина, скрытая за простыми словами. А еще ненависть, поднимающаяся удушающей волной. Потому что тронули ее, Лию.
— Твои дочери, Вадим, обе, говорят на классическом арабском. Первая фраза, которую сказала Али, переводится примерно как «Гость — это райский сад для хозяев». Строка из Корана о гостях и гостеприимстве. И произнесла она ее очень точно, правильно, не в простонародном, а почти в академическом варианте.
— Лия…. — Вадим отшатнулся назад.
— Я не замечала очевидного. Или совсем не хотела замечать. Боялась. Не верила сама…. Не знаю, Вадим. Я правда не знаю. Еще в первые дни, когда я оказалась в твоем доме, Адриана, в порыве гнева назвала меня «Шармута». Но сказала это бегло, исказив слово. А Галя подумала, что она назвала меня… шмарой.
Громов резко поднял глаза.
— Я рассмеялась, подумала, что она услышала это от тебя или Артема обо мне и просто повторила…
— Мы никогда так тебя не называли! Я вообще… это слово не использую.
— Но сукой-то ты меня явно величал и может не один раз….
Мужчина слегка порозовел.
— Шармута… по-арабски самый близкий перевод — сука или шлюха. Как меня назвал отец, так повторила и дочь. Но в отличие от классического арабского, вульгарному ее никто не учил
