«чистая».
Голос сорвался окончательно.
— Лия, я сопротивлялась… Они… они меня уложили и смотрели…
В этот момент Громова затрясло так сильно, что Лия испугалась уже за него. Его буквально повело: плечи напряглись, челюсти сжались до скрипа, руки ходили ходуном, будто он больше не управлял собственным телом. Он отвернулся, упёрся ладонями в косяк двери, стараясь удержаться на ногах. Дыхание стало хриплым, прерывистым, сердце, казалось, вырывалось из груди
Он не издал ни звука — ни крика, ни проклятия. В нём было всё: вина, ярость, желание убивать и одновременно — панический страх.
Он слепо доверял Лие. Знал: если он вмешается сейчас, если скажет хоть слово — может сломать дочь окончательно.
— Лия… — Марго снова зажмурилась, сжимая пальцы так, что побелели костяшки. — Они там… — она покачала головой. — Нельзя, но они там… Я всё чувствовала… Их пальцы
— Сколько их было, Марго?
— Две… двое… они держали меня…. И смотрели… смотрели… и кровь на полу… ее было столько. — А потом они сказали, что я уже старая. Что моя мама… настоящая мама, а не Мими… — Марго с усилием выговорила незнакомые, тяжёлые слова, — что она умм фа̄шила фӣ-т-тарбия**…
Лия вздрогнула едва заметно, но не перебила.
— А потом они взяли Ади… — Маргарита всхлипнула. — Она спала, почти всегда спала... Лия… они и её смотрели…
Громов тихо, глухо застонал, будто этот звук вырвался из него помимо воли. Он прижал костяшки пальцев к губам и с такой силой закусил их, что кожа мгновенно побелела. Плечи его ходили ходуном; он силился дышать ровно, но каждый вдох давался через боль, через стиснутые зубы. В этот момент он был не грозным, не властным — он был отцом, который опоздал.
— Хотели… но Мими не дала. Она кричала… ругалась… они ее за шею схватили… а потом отпустили… Лия там столько было крови…. На полу и на кресле…. Они ее даже не убирали, только затерли… а потом я уже ничего не помню…. Лия они меня? Меня?
— Нет, — Лия прижала девочку к себе, — нет, Марго. Они ничего с тобой не сделали….Слава богу, слава богу… — шептала она снова и снова целуя девочку в макушку, — не сделали…
— Что это…. Что это было?
— Это… — Лия не знала как ответить. Чуяла, что врать нельзя, а язык не мог выговорить. Она словно сама снова погрузилась в свой кошмар, в вязкий, жаркий, удушающий кошмар. — Это преступление, Марго. Это то, что запрещено во всем цивилизованном мире… Это чисто зло, моя маленькая, и тебя оно не коснулось…. И не коснется…
— Я ее ненавижу, Лия… Я так ее ненавижу…. Она врала нам… она говорила — мы ее львята, ее кровь, Лия. Что мы едем к маме, к моей маме… Она врала, а мы верили. Ади и сейчас верит… Она не говорит. А я вижу. Лия, — девочка снова уткнулась в грудь женщины, — почему так? Почему мы?
Лия не отвечала. Она лишь прижимала Марго к себе, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, как раскачивают маленьких детей, когда слов уже недостаточно или они попросту бессильны. Как можно объяснить десятилетнему, умному, тонко чувствующему ребёнку, что зло в этом мире не случайность и не ошибка, а осознанный выбор взрослых людей; что мразей — иначе она не могла их назвать — слишком много, и они умеют прятаться за словами, ритуалами, якобы высокой идеей и ложной «чистотой»? Как уберечь детей от их влияния, от их липких, цепких щупалец, раскинувшихся по всему миру — от дворов и школ до лагерей, войн и «правильных» проповедей?
Ответов на это не было. Ни у неё, ни у кого-либо ещё.
Она просто обнимала кроху, стараясь передать ей часть себя — часть своей силы, своего упрямства жить и не сломаться. Того странного внутреннего стержня, который когда-то помог ей выстоять там, в мире Ахматов и Ильшат, в мире Аль-Холя, Идлиба, Судана — в пространстве, где радикальный ислам перестаёт быть верой и становится оправданием насилия, инструментом подавления, лицензией на расчеловечивание.
Там, где девочек учат бояться собственного тела раньше, чем понимать его; где «чистота» достигается через кровь и боль; где варварство, прикрытое цитатами и обрядами, берёт верх над интеллектом, волей и разумом. Там, где зло рационально, системно и потому особенно опасно — потому что оно воспроизводит само себя, ломая детей и превращая их страх в удобную валюту.
Рядом, обняв их обеих, сидел Громов. Он закрыл дочь с другой стороны, словно телом пытался отгородить её от всего мира сразу, согревал, прижимал к себе, молча уткнувшись лицом в шею Лии. Его руки были напряжены, но осторожны, будто он боялся причинить боль даже прикосновением.
Шея была мокрой и соленой.
* (араб.) Гость — рай для обитателей дома
** (араб.) Мать — неудачница в воспитании детей
38
Они лежали рядом, лицом к лицу. Женщина и девочка. Обе светловолосые, обе кареглазые. Связанные одной болью, одной историей, одним ужасом. Их руки переплетались, обе дрожали. Обе прижимались друг ко другу лбами.
— Мне холодно, Лия, — прошептала Маргарита, кутаясь в плед. Переодетая от мокрой одежды, согретая горячим душем, уложенная заботливыми руками в кровать.
— Да, — согласилась женщина, лежавшая рядом. — У тебя поднимается температура, Маргаритка. И это нормально.
— Я заболела?
— Ты выздоравливаешь. Твое тело больше не может вынести того, что ты несла в себе. И теперь дало сбой. Но это пройдет. Дай себе отдых, Маргаритка.
— Я ударила Ади…. Я так сильно ее ударила… я не хотела, Лия, я только пыталась ей сказать, что это все — плохо.
— Да, — снова кивнула Лия. — Не бойся. Папа сейчас с ней. Он ее успокоит. Он ей все объяснит.
— Я люблю ее…. Но не смогла защитить. Лия, я так хотела к маме, я так…. — она всхлипнула, — скучала по ней. Я помню ее запах. Как она заплетала мне косы. И как мы с ней играли там, в мастерской. И как она случайно намотала глину на волосы… и как мы кидались глиной…. И как папа приходил к нам с горячим чаем. Нам было так хорошо вместе. Они смеялись, он обнимал нас обеих. А потом она пропала. И папы не было — он работал. Осталась только Мими. И я… она меня понимала. Она со мной говорила. Она была мне самой близкой. Она говорила, что мама не ушла, что она — в раю. Что я — ее львенок и буду с ней. И что она для нас — самая родная
