молочную сладость. Затем отправилась в библиотеку.
Поначалу грозная библиотекарша упорно делала вид, что не понимает французского Стеллы, как та ни старалась. На четвертый день мадемуазель Дюзень все-таки снизошла до того, чтобы поинтересоваться, зачем Стелла роется в документах давно умерших импрессионистов.
– Меня интересуют не они. – Стелла гордилась тем, что способна передать эту мысль по-французски. – Я ищу информацию о натурщице, которая им позировала. Вы знаете «Олимпию» Мане?
– Bien sûr, – холодно ответила библиотекарь, явно оскорбленная. – Разумеется.
– Но знаете ли вы, – настойчиво продолжала Стелла, – что модель и сама была живописцем?
Женщина явно заинтересовалась.
– C’est vrai? – Она подалась вперед. – В самом деле?
– Да. – И Стелла поделилась своим последним открытием: – Вчера я узнала, что в 1903 году она была принята в La Société des artistes français[49].
– И где же можно увидеть ее картины?
Стелла покачала головой:
– Нигде. Все они потеряны. Мы с месье Делатуром надеемся их отыскать, но сначала нам нужно больше узнать об этой женщине. Кем она была? Насколько я могу судить, в этих книгах все – вранье.
Французское слово звучало намного лучше. Mensonge. Библиотекарь повторила его.
– Ложь?
– Все, что я прочитала, написано мужчинами; и они утверждают, что она ничего не добилась в жизни. В 1898 году Лотрек рассказывал, что она нищая и безнадежно спилась, но это полный абсурд, ведь спустя пять лет она стала членом Общества французских художников. Я думаю, что он – как и все прочие мужчины – не мог смириться с мыслью, что женщина из низших слоев общества сделает успешную карьеру и станет равной им.
Библиотекарь фыркнула.
– Typique![50] Известно, когда и где она родилась?
– Предположительно в середине 1840-х годов, скорее всего, в Париже.
Женщина посмотрела на нее насмешливо.
– Вы должны приложить больше усилий! Во Франции записи о рождении граждан ведутся с 1792 года, но, чтобы найти нужную запись, требуется гораздо больше информации. Можно подавать запросы, но это будет долго. Если вы действительно считаете, что она родилась в Париже, советую начать с поиска записей о крещении в приходских церквях. Вы хотя бы знаете, в каком округе она жила?
Стелла сокрушенно покачала головой.
– А чем занимался ее отец? – настаивала мадемуазель Дюзень.
– По всей вероятности, он был ремесленником.
– Ну вот, уже что-то! В те времена ремесленники жили в третьем округе. Я дам вам список церквей того прихода. Для начала вам следует их обойти.
Стелла пошла обратно долгим путем, через квартал Маре. Обходя Рыночную площадь, она пожалела о том, что старый рынок, который Золя назвал «чревом Парижа», превратился в новый, с иголочки торговый центр. Она утешилась, заглянув в окно «Au Pied de Cochon», старинного пивного ресторана, который славился своими свиными ножками. Какие они на вкус? В следующий раз, когда она пойдет к «Роберу и Луизе», нужно будет расспросить. Может, они даже приготовят ей такие же.
Позже, когда она рассказала Джорджу, что намерена искать документы о рождении Викторины, он предложил:
– Возьми с собой Люси. Пусть скажет, что вы пытаетесь найти ее прабабушку. Вот увидишь: против нее никто не сможет устоять. Но это терпит до завтра, а сейчас мне нужно, чтобы ты снова испекла коврижку. Все о ней спрашивают. Один тип сказал, что это лучшее, что он пробовал в жизни.
– Серьезно? – Стелла разрумянилась от гордости. До этого она никогда ни для кого не готовила, но неожиданно ей понравилось возиться на кухне Джорджа. Приятно было сжимать в руке кухонный нож и принюхиваться к наполнявшим воздух ароматам. – Сегодня вечером кто-то придет читать?
– Джон Эшбери. А этот парень знает толк в еде.
Стелла вспомнила, как в лавке специй Тайеба ей пришли в голову слова этого поэта.
– Он так тонко чувствует, – заметила она, – и пишет, как художник красками, который во всем чувствует цвет. Надо приготовить для него что-нибудь пикантное и интересное. – В памяти возникло благоухание шафрана, и она представила, как добавляет в тесто имбирь, возможно, немного карри… – Я попробую испечь совершенно новую коврижку, – заявила Стелла, вспомнив, как аккуратно и самозабвенно готовил Болдуин, наслаждаясь свиданием с кухней. Она с нетерпением ждала вечера.
– А, отлично. – Как водится, Патрик чудесным образом возник рядом, стоило заговорить о еде. – Хорошо бы горячая коврижка уже ждала, когда я вернусь из хаммама. – Он ослепительно улыбнулся Рейчел. – Не хочешь присоединиться?
Довольная Рейчел порозовела. Потом повернулась к Люси.
– Не хочешь помочь Стелле печь? – с надеждой спросила она.
Они отошли от базового рецепта простой имбирной коврижки, добавляя новые ингредиенты, и тщательно обсуждали каждый из них, прежде чем подмешать в тесто.
После долгих раздумий они добавили яблоки и апельсиновую цедру, но решили отказаться от шафрана – он слишком нежен, имбирь его перебьет. Однако Стелла не могла выбросить шафран из головы, и в конце концов они приготовили глазурь из сахара с шафраном и ванилью, чтобы полить ею пирог, достав его из духовки. А ведь готовить, думала Стелла, даже веселее и интереснее, чем есть.
– Эшбери это понравится! – воскликнул Дэниел. Он был так взбудоражен предстоящей встречей с поэтом, что начал цитировать его стихи, пока расставлял стулья. – Ты знала, – спросил он Стеллу, – что он единственный из поэтов получил Пулитцеровскую премию, Национальную книжную премию и Премию книжного критика в одном и том же году?
– Да, я знаю, – ответила Стелла.
– Конечно, еще бы ты не знала! Он сродни тебе – тоже интересуется искусством. Читала «Автопортрет в выпуклом зеркале»?
– Да, – отозвалась она. – На самом деле, один раз я смотрела на Олимпию, пытаясь найти какие-то подсказки, и вдруг вспомнила строки из этого стихотворения:
«Но есть в этом взгляде сочетание радости,
Нежности и сожаленья, столь мощное
В своей отрешенности…
– …что на портрет невозможно долго смотреть»[51], – закончил строчку Дэниел.
Помещение быстро заполнилось людьми: Эшбери был популярен, к тому же в пятидесятые он жил в Париже. Когда он вошел размашистым шагом – точно в назначенное время, – многие приветствовали его, вскакивая с мест. Стелла стояла и смотрела: перед ней был худощавый красивый мужчина с точеным лицом, непослушными волосами и большими, аккуратно подстриженными усами. Повернувшись, он оглядел собравшихся взглядом настолько проницательным, что было понятно: от него не ускользает ни одна деталь. А кроме того, подумала Стелла, он прекрасно осознает, насколько привлекателен.
Стоило Эшбери заговорить, как в комнате наступила полная тишина. Настолько он был хорош. Слушая, Стелла думала: хоть он и пишет о живописи, его слова подобны музыке; каждое из них преображает слово, идущее следом, а иногда даже предыдущее. Она кожей чувствовала, как перекликаются и меняются слова.
Закончив, Эшбери присел рядом
