меня социофобия, Грант. Она не всегда объясняется логически. Хотя мне бы хотелось. – Я делаю паузу. – В детстве я часто видела один и тот же сон. В нем я катаюсь на коньках по очень тонкому льду, и это кошмар. Я теряю равновесие, мерзну и постоянно чувствую себя в опасности. И что бы ни случилось, я не могу остановиться. Лед не заканчивается. Вот так я себя чувствую за пределами дома: как на тонком льду. – Я смотрю на него, пытаясь найти в его глазах хоть крупицу понимания. – Когда я знакомлюсь с людьми, становится лучше, но они все равно мой лед. Просто не такой тонкий.
Он кивает.
– Однажды, перед тем как я перестала видеть этот сон, лед закончился. Не знаю, что случилось, но я просто съехала в сторону на поле с травой. Там было тепло и солнечно, коньков на мне больше не было. Все, что мне требовалось, – клочок суши. Я почувствовала себя так, словно снова могу дышать.
Мне приходится заставлять себя произносить эту часть, потому что она кажется слишком большой, чтобы выйти у меня из груди. Кажется, что она значит слишком много, чтобы выразить ее словами, но это все, что у меня осталось.
– Если другие люди – тонкий лед, – я смотрю на него, хлопая ресницами, – то ты – суша.
Он озаряет меня улыбкой. Он просто… светится. Он ослепительный. На меня еще никогда не смотрели так, словно я слишком много значу.
Я снова ощущаю теплую руку Гранта на своей, и затем это же тепло начинает распространяться на щеки. Вегетативная нервная система заставляет меня сделать вдох, когда я еще не готова, и я чувствую запах его шампуня. Кажется, c пряностями. В такой близи я могу рассмотреть все вкрапления золотого в его одиноком локоне на лбу.
Он лишь слегка наклоняется ко мне, и я закрываю глаза. Время замедляется, почти ползет, когда я чувствую, что он наклоняется ближе. А потом его губы накрывают мои, прижимая их так нежно, что кажется, я все придумала.
Он целует меня, и время снова возвращается в норму.
Я тянусь к нему свободной рукой и нахожу его плечо. Он нежный и надежный, и, сколько бы я об этом ни думала, я не ожидала, что все произойдет так… непринужденно. Я ожидала резких движений, неудобного внедрения в личное пространство.
Чего я не ожидала, так это волны чувств со всех сторон. Я слышала о бабочках. Это не бабочки. Это калейдоскоп, в котором участвует вся экосистема. Пчелы. Стрекозы. Колибри. Все, что жужжит в лесу. Целая пищевая цепь переполняет мои чувства.
Грант наклоняет голову, и его зубы задевают мои. Этого достаточно, чтобы вернуть меня к реальности, заставить осознать, что я у себя на крыльце, целую его. Этого достаточно, чтобы осознать, что в любой момент сюда может выйти кто-то из моей семьи.
Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы между нами мог пройти воздух. Он все еще держит мое лицо. Я все еще сжимаю его рубашку.
Я пару раз моргаю, пытаясь заставить глаза увидеть что-то, кроме него. Они по своей воле встречаются с его глазами, предатели. Я не могу прочитать все эмоции. Частично в них – удовлетворение, частично – веселье, а частично – что-черт-возьми-только-что-произошло.
Глава двадцать шестая
Пятница, 16 октября, 12:17
Мама: У нас есть мука? А то хлеб почти закончился.
Айви: Мам, пожалуйста, иди спать. Я испеку хлеб, когда вернусь.
Мама: Ладно, но только потому, что ты так вежливо попросила.
Дом – все, о чем я могу думать.
Прошло уже пару дней с нашей экстренной ситуации, и никому не стало лучше. Кэролайн все еще недееспособна, так что в школу меня отвозил папа. Мама тоже застряла дома, и я чувствую себя так, будто утром оставила часть мозга с ними. Наверное, он на столешнице, рядом с грязной после завтрака посудой.
Такие дни я ненавижу больше всего на свете: дни, когда я могла бы остаться дома, в своем безопасном месте, и заботиться о других. Вместо этого я сижу в темном углу столовой, прячась от своей единственной подруги.
Телефон вибрирует.
Мне кажется, мама пытается испечь хлеб. Ты сказала ей этого не делать?
Кэролайн иногда такая ябеда. Я ценю это.
Она просто физически не способна отдыхать. Ты хотя бы отдыхаешь?
Ага. Посмотрела уже половину сезона «Топ-модели по-американски»[25].
Хорошо.
Довольно обеденных мучений. Я поднимаюсь и выхожу из столовой наружу, туда, где солнце намного ярче, чем в темном углу, в котором я пряталась. Я прохожу мимо Рори, и она бросает на меня взгляд, но потом отводит глаза в пол. Я узнаю этот прием. Я почти что изобрела его, и это означает, что я понятия не имею, как на него отвечать. Я могла бы вернуться и поговорить с ней, но даже от одной мысли об этом хочется плакать. Так что я продолжаю идти. Я смотрю на нее через плечо: она тоже продолжила идти.
После того как я делаю глубокий вдох на свежем воздухе, я тычу пальцем в экран, и после третьего гудка мама поднимает трубку.
– Привет, милая. Не ожидала, что ты позвонишь. – Мамин голос сильный и уверенный. Секунду я раздумываю над тем, чтобы внести этот звонок в свой ежедневный распорядок дня, но потом вспоминаю, что мама не всегда дома.
– Да я просто услышала, что ты не отдыхаешь.
– У тебя что, камеры на кухне расставлены?
– Нет. – Я улыбаюсь. – Кэролайн тоже дома, помнишь?
– Ах да. Надо проверить, как у нее дела.
– Мам, нет! – Я раздражаюсь. – Тебе нужно отдыхать. Спать или хотя бы быть в горизонтальном положении. Ты бы сказала мне то же самое.
– Я знаю. – Она вздыхает. – Сказала бы, конечно, сказала. И я знаю, что именно это и должна делать. Просто… Иногда сложно отдыхать, понимаешь? И вообще, я не должна тебя этим нагружать.
– Все нормально. Я понимаю, честно. Позаботься о себе, ладно?
– Позабочусь. Увидимся через пару часов. Люблю тебя, дорогая.
– Я тоже тебя люблю, мам.
Я прислоняюсь к стене у входа в столовую. Телефон снова вибрирует у меня в заднем кармане – сегодня меня никак не оставят в покое. Потом я вижу, от кого сообщение, и вот я уже совершенно не против. Может, покой переоценен.
Тебе тоже сейчас скучно?
Я читаю слова Гранта и как будто слышу, как он их произносит. Я могу представить его интонацию, то, как он подается вперед, как тот самый
