ты вообще их рассматриваешь, – говорит он. Он выглядит смущенным. Не знала, что он вообще способен смущаться.
Я бросаю на него взгляд. В профиль он кажется старше. Сильный подбородок. Ресницы такие длинные, что, кажется, достают до бровей. Просто поразительно.
Я указываю больным пальцем на фотографию в центре стены, обозначенную как «седьмой класс».
– Примерно тогда тебе поставили диагноз?
– Как ты узнала? – Его голос звучит ближе, чем раньше. Обстановка кажется удивительно интимной – мы наедине, рассматриваем его прошлое, как на выставке.
– Началось все примерно здесь. – Я указываю на фото с бейсбола из шестого класса. Фотографии в движении менее бурные, на фотографиях, где он позирует, тело более зажатое. – А на этой… На этой виден озлобленный взгляд человека, которому только что сказали, что он будет болеть всю жизнь.
Он прислоняется к стене передо мной, заменяя Гранта-за-стеклом на Гранта-в-реальности.
– Как у тебя получается понимать меня?
– Я твоя девушка. Я и должна тебя понимать.
Я прижимаю руку ко рту. Мой безрассудный, вышедший из-под контроля язык! Я виню милые фотографии за ослабление защитных барьеров. Эти барьеры там не просто так.
На мгновение я выпадаю из реальности от стыда, а когда глаза вновь фокусируются, я вижу, как Грант внимательно меня разглядывает. Он мягко обхватывает запястье и убирает мою руку от губ. Наши пальцы переплетаются. Я задерживаю дыхание, потому что воздух в комнате кажется слишком хрупким, как будто все рухнет, если я пошевелю хоть одной мышцей.
Наконец он наклоняется так, будто хочет снова меня поцеловать, и правда это делает.
Мне кажется, я выдыхаю ему в губы, вместе с нахлынувшим облегчением. Поцелуй быстрый и напряженный и совсем не похож на наш первый.
– Наконец-то, – шепчу я. Упс. Вряд ли я хотела говорить это вслух.
– Нам нужно…
– Да… Да, нам… Точно нужно… – Теперь, когда я пытаюсь что-то сказать, мой язык не работает.
Мы идем на кухню. Стоя в тишине у столешницы, я понимаю, что он ждет от меня каких-то указаний. Разумеется. Потому я здесь – я должна научить его готовить для мамы. Я здесь не для того, чтобы целовать его у стены.
Хотя я это сделала. Я упала в его объятья без раздумий и, честно говоря, ни о чем не жалею. Я пытаюсь взять под контроль свой плавящийся мозг. Но что я не могу контролировать, так это легкую улыбку на лице.
Не говоря ни слова, я начинаю сортировать продукты. Я откладываю в сторону ингредиенты для чизкейка, потому что займусь им сама, пока буду рассказывать ему, как делать все остальное. Так я смогу быть подальше от него. Мне нужна дистанция, чтобы очистить голову. Я не уверена в том, что не оставила рациональную часть мозга где-то около той стены с фотками.
– Итак… – начинаю я, и рефлексивное искусство готовки берет надо мной верх. Я это чувствую – я расправляю плечи и на самом деле смотрю ему в глаза. Я объясняю, как подсушивать макароны перед варкой для дополнительного вкуса; как проверять мягкость горячих спагетти; как подрумянивать сливочное масло. У меня еще никогда не было ощущения, что я говорю как мама, но в этот момент у меня определенно есть ощущение, что я говорю как бабушка.
Когда кухня наполняется ароматами чеснока, тимьяна и шалфея, я снова могу дышать. Все, что я была способна ощущать до этого, – мой блеск для губ, смешанный с запахом мятной зубной пасты Гранта.
Я проверяю охлаждающийся чизкейк, когда слышу громкие шаги на крыльце. Еще даже нет пяти! Мама Гранта должна была прийти только через час! Я смотрю на него. Он так же удивлен и встревожен, как и я.
Паника пронзает грудь, как кинжалом, и я застываю, одной рукой держа лопаточку, а другой изо всех сил вцепившись в столешницу.
– Не поверишь, над чем меня отправили работать! – Мы слышим ее еще до того, как видим. Она начинает разговаривать прежде, чем распахивает целиком дверь. Ее сумка тяжело плюхается на пол. – На строительной площадке произошел несчастный случай, и…
Она замолкает, когда входит на кухню. Я наблюдаю за тем, как на ее лицо возвращается сдержанная маска. В этом плане мама Гранта напоминает мне мою маму – этот переход от непревзойденного профессионала к обычной маме и обратно.
– Ой, привет! Я Николь. – Она улыбается. Прежний светлый цвет волос достался Гранту явно от Николь. – Ты, наверное, Айви.
Я не знаю, что ответить. Я действительно Айви, но прямо сейчас я не могу выдавить ни слова. В этом вся суть социальной тревожности.
Наступает неловкое молчание, которое душит меня. Николь стоит слишком далеко для рукопожатия, или объятий, или что там еще любят делать люди при знакомстве. Я пытаюсь вспомнить, что мне про нее известно. Она мама Гранта. Работает журналистом в газете. Никогда не была замужем за папой Гранта – или за кем-либо еще, если уж на то пошло. Очевидно, больше всего на свете любит Гранта.
Не знаю, витает ли в воздухе аромат блеска для губ и зубной пасты, но я надеюсь, что по одному взгляду на меня она не узнает, что я целовала ее сына посреди коридора. Сердце еще никогда не колотилось так быстро.
– Здравствуйте, – говорю я наконец. Это все, на что я сейчас способна. Я вся на нервах, но я знала, что это произойдет, Грант ведь уже познакомился с моей семьей. Теперь моя очередь быть представленной его маме.
– Ты вернулась раньше, мам, – говорит Грант, спасая ситуацию.
К моему удивлению, Николь на мгновение сбрасывает с себя хладнокровную маску, чтобы закатить глаза.
– Я сказала, что закончу статью дома. Больше не могла этого выносить.
– Итак, – Грант проходит мимо меня к маме и обнимает ее, – садись за стол. Мы приготовили ужин.
У Николь загораются глаза, как будто Грант только что купил ей новую машину. Я еще никогда не видела, чтобы подобное приводило кого-то в такой восторг.
Мы с Грантом начинаем действовать – раскладываем пасту по тарелкам и бросаем грязную посуду в раковину. Я знаю, что за мной наблюдают. Я всегда это чувствую. Мне кажется, что меня оценивают, как будто это задание, за которое мне будут давать баллы. Начинают трястись руки, и я чуть не заливаю соусом всю столешницу.
– Так что там за история, в которую я не поверю? – спрашивает Грант, когда мы садимся.
Николь смеется с ноткой смущения в голосе:
– В приличной компании такую не расскажешь.
У меня уходит минута, чтобы понять, что она имеет в виду меня.
– Ой, что вы, я
