Тейлор? — спросила я, ненавидя жизнь, ненавидя ненависть, которая есть в мире, ненавидя зло и насилие, ненавидя все, что привело нас к этой трагедии, этой ужасной трагедии.
— Его оперируют... У него сломаны две ребра и ушиб... — ответила она, глубоко вздохнув. — Но все будет хорошо. Мне сказали, что это не серьезно, что через несколько недель он будет в порядке, но Тьяго... — добавила она, и из ее груди вырвался всхлип.
Я почувствовала, как мои глаза стали влажными, как зеркальное отражение ее собственных.
— Он поправится... я знаю... Он поправится, миссис Ди Бьянко.
— Пусть Бог услышит тебя, дорогая... — сказала она и ее глаза отвели взгляд дальше моего плеча. — Твоя мама очень счастлива, что знает, что вы оба в порядке...
Я почувствовала себя так плохо...
Я почувствовала такую ярость, такую грусть внутри себя... Мне хотелось сбежать, убежать от этой ужасной реальности, слезть с этого поезда, который, казалось, просто мчится все быстрее, чтобы разбиться.
Я увидела свою маму, которая держала на руках уснувшего младшего брата.
То, что ей пришлось увидеть...
И та удача, что мы все еще живы...
Мать Тьяго и Тейлора не могла снова потерять сына... Мы не могли потерять Тьяго; не сейчас, не когда нам осталось так много всего, что нужно пережить, так много всего, что нужно узнать друг о друге...
Всего несколько часов назад мы спали вместе... мы были обвиты друг другом, обнимались, изучали тела друг друга, наслаждаясь поцелуями, познавая друг друга и начиная любить... начинали любить по-настоящему, потому что это видно... Знаешь, когда это тот человек, потому что доверие появляется за несколько минут, потому что желание поделиться всем, что окружает, рождается из глубины сердца; это что-то настоящее, почти ощутимое.
Я почувствовала это, я увидела наше будущее, и мне не нужно было встречаться с ним годами, мне не нужно было узнавать каждую его маленькую привычку или его величайшую добродетель, я просто знала.
Потому что это был он... он был моей половинкой, моей "половинкой апельсина", моей душой-близнецом или как хотите это назвать, мне все равно. Я просто знала одно: он был тем, кто сделает меня самой счастливой девушкой на свете, тем, кто будет раздражать меня больше всех, тем, кто сможет утешить меня в самом глубоком горе, тем, кто будет защищать меня своим телом и умом, тем, кто даст мне все, что будет в его силах, и как я это знала?
Я знала, потому что я сделала бы то же самое для него.
Мы ждали в этой комнате часами. Тейлора привезли первым. Операция прошла успешно, и теперь оставалось только дождаться, когда он проснется от анестезии. Ему нужен был долгий отдых, но его жизнь не была под угрозой.
Я почувствовала огромное облегчение, когда узнала, что с ним все в порядке, когда я смогла собственными глазами увидеть, что он дышит самостоятельно и что, несмотря на ушибы, он все еще мой Тейлор, мой лучший друг.
Что касается Тьяго... Только один раз один из врачей вышел, чтобы сказать, что у него остановилось сердце, но им удалось его реанимировать. Мы все сидели, переживая, зная, что его жизнь висит на волоске, особенно потому, что операция все не заканчивалась и продолжалась.
Десять часов они пытались спасти его жизнь. Десять долгих часов, когда им нужно было контролировать потерю крови, извлечь фрагменты костей, которые проникли в мозг, и удалить мертвые ткани мозга, оставшиеся от пули на ее пути через его голову. Нам объяснили, что это было хорошей новостью, потому что это означало, что энергия пули рассеялась в пространстве, а не внутри черепной полости. Помимо всего этого, им пришлось провести декомпрессивную краниотомию, что означает, что они извлекли часть его черепа, чтобы воспаление мозга не убило его. В отличие от других органов, которые имеют достаточно пространства, мозг — это единственный орган, который ограничен черепными костями... или, по крайней мере, я так поняла, когда врачи нам это объяснили.
— Следующие дни будут решающими, — сказал нейрохирург, который выглядел совершенно измотанным после десяти часов операции подряд. — Если воспаление мозга спадет, мы сможем вернуть часть черепа на место и завершить операцию.
— Значит, он поправится? — спросила его мать, глядя на врача, как на Бога, который спустился с небес. — Он восстановится?
Врач серьезно взглянул на Катю.
— Ваш сын серьезно ранен, мадам... шансы выжить после пули в голову составляют пять процентов, девятнадцать из двадцати человек умирают на месте, и ваш сын провел десять часов с открытой головой на операционном столе.
Все мы, казалось, задержали дыхание, пока врач не продолжил.
— Но он молодой... он проявил такую силу, за которую многие отдали бы все, и его хорошее физическое состояние позволило ему, несмотря на кровотечение, удерживать нормальное артериальное давление почти всю операцию, а подача кислорода в его тело оставалась стабильной. — Нейрохирург сделал паузу и продолжил: — Было решающе важным, что когда он поступил сюда, он не был полностью без сознания, он среагировал, когда мы попросили его сжать руку, и это говорит о том, что его мозговая активность сохранялась, несмотря на травму. Операция была успешной, мадам, но теперь нужно только ждать...
Его могла увидеть только его мать. Тьяго поступил в отделение интенсивной терапии в состоянии индуцированной комы, и так он оставался двадцать восемь долгих дней.
Его восстановление шло медленно, воспаление спадало, но очень постепенно, пока, наконец, не смогли снова провести операцию, чтобы закрыть его череп.
Эти дни были ужасными.
Это были худшие дни в моей жизни. Мы страдали не только из-за Тьяго, но и потому, что наш маленький городок, наш маленький городок Карсвилл, стал главной новостью на национальном и мировом уровне. Тысячи журналистов скопились у дома выживших и у дверей нашей школы, чтобы рассказать миру о случившемся.
В следующие дни было зарегистрировано двести смертей, среди погибших было практически все преподавательское руководство, включая директора. Остальные — сотни учеников, которые были убиты хладнокровно, многие из которых умерли сразу на месте или несколько часов спустя в операционной.
Город погрузился в полный траур, большинство учеников школы Карсвилла были детьми, внуками, друзьями или родственниками владельцев практически всех магазинов города, которые закрылись, чтобы начать траур, который продолжался бы годами или даже всю жизнь.
Мы все потеряли кого-то. Друга, брата, учителя или просто знакомого. Все нам пришлось идти за сотнями катафалков, которые проезжали по городу до кладбища Карсвилла.
