сколько усилий требуется для того, чтобы стоять прямо. Впрочем, этого следовало ожидать, когда весишь на пятьдесят с лишним фунтов больше обычного.
Мои ноги ноют, пока я иду на кухню, и, когда заворачиваю за угол, не могу сдержать смех, который вырывается наружу.
Мейсон поднимает голову, и от этого движения его лицо морщится.
– Ты выглядишь…
– Сексуальным? Крепким? Как настоящий мужчина? – предлагает он.
– Очаровательным.
Мейсон бросает на меня сердитый взгляд, но это лишь игривое проявление его чувств. Я подхожу ближе, смахивая муку с его подбородка.
Он улыбается мне сверху вниз.
– Доброе утро, Прелесть.
– Доброе утро, Суперзвезда. Почему ты ходишь по кухне в фартуке с оборками, когда должен отдыхать?
– Я отдыхал. Я отдыхал четыре дня. Целыми днями сидел на диване, каждый день, и больше так не могу.
– Но твои ребра…
– Они будут заживать так же медленно, если я буду стоять, как и если буду сидеть.
Кажется, я нахмурилась, потому что следующее, что я помню, – это то, что Мейсон придвигается ближе и нежно проводит костяшками пальцев по моему лбу.
– Дорогая, как бы мне ни нравилось, что ты беспокоишься обо мне, а мне это действительно нравится, тебе нужно остановиться.
Его взгляд опускается туда, где покоится моя рука, и в моем животе словно лопаются маленькие пузырьки.
– Беспокойство о тебе не причиняет мне боли, Мейс, и то, что ты сказал «хватит», вовсе не означает, что я собираюсь перестать.
Он кивает, не отрывая взгляда от моего живота. Внезапно его глаза поднимаются, и на лице появляется ухмылка.
– Сядь, Прелесть. Я собираюсь за тобой поухаживать. – И он это делает.
Мейсон достает из духовки шоколадные маффины, а из аэрогриля – сосиски в беконе и раскладывает их между нами. Затем он поджаривает несколько ломтиков хлеба, на этот раз не сжигая их, и приносит миску с омлетом, который приготовил в микроволновке.
Я не могу сдержать улыбку, когда он подходит, чтобы присоединиться ко мне.
– Это выглядит восхитительно.
– Хорошо. Ешь. Сегодня мы покидаем этот проклятый дом, поэтому нам нужно убедиться, что малыш в порядке и накормлен.
Я поворачиваю голову в его сторону.
– Что? – бормочет он с набитым маффином ртом.
– Ты действительно думаешь, что это будет мальчик?
Мейсон пристально смотрит на меня, затем кивает, и черты его лица смягчаются.
– Я думаю, что все происходит по какой-то причине, – мягко говорит он, осторожно протягивая руку и накрывая мою ладонь своей.
Мои глаза жжет, но я не позволяю слезам пролиться. На меня обрушивается так много всего сразу, отрицание и гнев давят на меня одной этой фразой, но так же быстро, как эти эмоции приходят, их смывает странное чувство любопытства и надежды. Я не уверена, что чувствую по этому поводу.
– Ты думаешь, Дитон умер по какой-то причине?
Он печально улыбается, глядя на меня в ответ:
– Я думаю, что ты потеряла кого-то очень близкого, но взамен обрела нечто еще более ценное. Так что… да. Конечно, там есть маленький мальчик, который только и ждет встречи со своей мамой.
Лицо Мейсона становится все более расплывчатым, и я отвожу взгляд, сосредоточившись на еде. Горячие слезы скатываются по моим щекам, но холод, который обычно приходит после них, так и не появляется.
Потому что Мейсон протягивает руку и вытирает их, не оставляя после себя ничего, кроме тепла своего прикосновения. По моему животу пробегает трепет, и я сжимаюсь от этого ощущения.
Я поднимаю взгляд и встречаюсь со взглядом Мейсона.
– Все в порядке, – тихо произносит он, как будто знает, о чем я думаю.
Что я чувствую.
Как будто он чувствует то же самое.
Он не может этого сделать.
Черт, я не могу этого сделать.
А я могу?
Нет.
– Нет, нет.
Я не могу.
Я скучаю по Дитону.
Я люблю Дитона.
Мне нужен только Дитон.
Верно?
Мейсон
Она в панике.
Не знаю, из-за того ли, что мы проснулись в одном доме и вместе завтракали, или из-за моего предположения, что ребенок будет мальчиком.
В любом случае Пейтон выглядит даже более взволнованной, чем обычно. Каждый ее ответ ограничивается одним словом, а когда она смотрит на меня дольше секунды, ее щеки становятся ярко-розовыми.
Я нахожу это невероятно очаровательным, но одновременно и немного странным, учитывая, что это, вероятно, румянец смущения, а не милый, застенчивый румянец, который женщины обычно дарят мужчинам, которые им нравятся.
Я и раньше замечал этот румянец, потому что, вообще-то, я ей нравлюсь. Но сейчас всё иначе. Возможно, это даже чувство вины, и это меня пугает. Я не могу допустить, чтобы она чувствовала себя виноватой. Если она это сделает, то убежит быстрее, чем обслуживают пит-стоп ребята в НАСКАР, и винить в этом буду только себя.
Но этого не произойдет, потому что для нее, как и для меня, выход из дома имеет огромное значение. Хотя я все еще перебинтован, я вполне могу ходить. Поэтому я вывожу нас из дома и веду вниз по дороге, а не на песчаный пляж.
Хотя сейчас ноябрь, а мы находимся на берегу океана, спортивных штанов и толстовок с капюшоном, которые мы надели, более чем достаточно, чтобы согреться.
Я веду Пейтон по боковой улочке, которая выходит к нескольким магазинам, и мы делаем первую остановку у маленького магазина сладостей.
Глаза Пейтон загораются, когда она заходит внутрь, и ее внимание сразу же привлекает гигантская стена с мармеладными конфетами.
– В детстве я бы отдала все, чтобы побывать в таком месте, как это, – шепчет она, проводя своими нежно-голубыми ногтями по акриловым полкам.
Я беру ее за руку, приподнимаю, чтобы лучше рассмотреть цвет. Когда она поднимает взгляд, на ее лице снова появляется румянец, и я понимаю, что это для меня. Я чувствую волнение, но стараюсь не показывать его.
– Я нашла лак в ящике в ванной, – произносит она, кусая губы, и между нами повисает невысказанное.
– Мне нравится, – говорю я, и она отводит взгляд, а на моих губах появляется улыбка.
– Значит, ты никогда не была в магазине конфет? – спрашиваю я, поднимая гигантского мармеладного медведя на палочке и показывая ей.
Она изумленно смотрит на это и качает головой, хватаясь за жестяную коробку, полную конфет в виде пластырей. Она съеживается, ставя её обратно.
– Ни разу. У нас около дома был такой магазин в местном торговом центре, но мама никогда не разрешала нам туда заходить. Она сказала, что страшно даже думать о таком месте. Однажды она увидела, как другие дети засунули руки в ящик с мармеладом, и, думаю, это
