она на меня напала.
Я закатила глаза.
– Ладно, обаяшка, ты понимаешь, что на меня твои уловки не действуют?
Он рассмеялся.
– Это тебе так кажется, зануда.
– Зануды однажды унаследуют землю, Дилан, мы сидим и потихоньку собираем данные. Помни об этом. – Я показала ему язык, и Дилан снова рассмеялся: такой беспечный, такой расслабленный.
О боже, из этой ситуации никак не выпутаться: кто-нибудь обязательно пострадает. Я обману Дилана, разочарую Ники, испорчу отношения Эрика и Бена, хотя те не успели толком начаться… А мама? Она навсегда застрянет в токсичной связи с отцом.
Но она ведь взрослый человек. Она должна сама за себя отвечать. То, что поначалу выходило у меня случайно и являлось легким психологическим воздействием, теперь приобрело слишком серьезный масштаб. Я вмешивалась в жизнь людей.
Поезд тарахтел по рельсам, мы привыкли к медленному перестуку колес. Я глядела в окно в сгущающиеся сумерки.
Я не могла оставить это как есть. Я заварила эту кашу и не могла просто уйти, не наведя порядок. Недаром говорят: если бросить операцию на сердце на середине, это будет убийство.
Я скажу маме, что не раздобыла денег.
Что выбрала Дилана вместо нее. Прямо с этого поезда пересяду на другой и поеду к ней. Я должна сделать это немедленно. Она не захочет, чтобы я обижала Дилана, она тоже его любила.
Поезд медленно полз вперед, а в моей голове роились воспоминания. Хотя я радовалась нашей дружбе, которая одновременно казалась и новой, и привычной, к восторгу примешивался страх: мысль, что Дилан когда-то меня любил, хоть и недолго, кружила голову. Я представляла другую жизнь и знала, что если позволю себе задержаться в этом альтернативном мире, то никогда не вернусь.
Когда поезд остановился на станции, я попыталась объяснить, что мне надо ехать к маме. Попыталась уклониться от объятий, но Дилан все же меня обнял. Обхватил руками на платформе, прижал к себе, а я постаралась не вдыхать его запах. Постаралась притвориться, что ничего не изменилось.
– Передай привет маме, – прошептал он и разомкнул объятия. – Скажи, что я скучаю по ее маргаритам со смертельной дозой текилы.
Я кивнула, поджав губы, и зашагала через вестибюль, мечтая скорее покончить с этой пыткой. Я все исправлю, даже если придется подвести маму.
Я села на тот же поезд, на котором мы столько раз ездили вместе, и вспомнила, что сказал сегодня Дилан. Я упомянула, мол, странно, что мы раньше с ним не встретились, ведь наши родители до сих пор жили на одной улице. А он ответил, что почти никогда не приезжает туда. Точнее, приезжает, но не навещает отца.
– Как это? – спросила я, и он вздохнул.
– Раз в месяц я приезжаю и паркуюсь у отцовского дома. Повторяю про себя все, что накопилось, все, что хочу ему сказать. Про свои успехи на работе, вкусное блюдо в ресторане, которое ему наверняка понравится, про то, как тренируюсь в воскресенье и бью собственные рекорды. Я стою у дома и минут двадцать просто смотрю на входную дверь. А потом уезжаю.
– Но почему?
– Потому что все будет не так, как я представляю, – пожал плечами Дилан. – Он скажет что-нибудь, я разозлюсь, мы поссоримся, и я пожалею, что вообще пришел. Раньше я хотел, чтобы у меня с отцом были отношения, как у вас с мамой. Но, видимо, не всем это дано.
А какие отношения у нас с мамой? Я шла по своей старой улице и думала. Созависимость, взаимные обиды, любовь, чувство вины? Я любила ее больше всего на свете и сильнее всего боялась стать на нее похожей.
Я остановилась у дома и почувствовала, как меня захлестывает волна горя. Представила сидящую под магнолией бабушку и нашего старого кота Банана, трущегося о ее ноги. Вспомнила дни рождения, надувной замок на заднем дворе. Вспомнила, как сотни раз сидела на этой стене и ждала Дилана. Как мы катались на великах, шли в кино, тайком сбегали на вечеринки.
Все эти воспоминания уйдут вместе с домом.
Я представила мамино лицо: я начну извиняться, а она попытается скрыть разочарование. Представила ее отчаяние, когда она начнет искать однокомнатные квартиры, чтобы остаться жить рядом с подругами, или переедет в другой район, где у нее совсем не окажется друзей. Как будет притворяться, что довольна, потому что не захочет меня расстраивать. Боже. Я устала от одних лишь этих мыслей.
Я открыла дверь своим ключом и уловила запах готовящейся еды. Жар из кухни проникал в коридор. Мама громко слушала музыку, подпевала и смеялась. Может, не надо ей сегодня говорить? Пусть подольше побудет счастливой? А завтра схожу в банк и узнаю про кредит.
Снова послышался мамин смех, я завернула за угол. Она, стоя у плиты, солила что-то в сковородке; отец стоял сзади, обнимал ее за талию и целовал в шею. Я и раньше видела их такими, но, как ни странно, родители никогда так себя не вели, когда были женаты. Только покинув маму, он стал проявлять к ней ласку и вести себя так, будто любил ее. Это было еще до того, как бабушка поселилась с нами. До того, как мы поклялись, что заслуживаем большего и не станем мириться с мужчинами, которые используют нас и выбрасывают. Но несмотря на эту клятву отец был здесь.
Я вскипела, подошла к радиоприемнику и выключила его. Мама вздрогнула.
– Алисса… – Она запахнула халат, начав придумывать оправдания. На лице лихорадочно сменялись эмоции. Стыд, смущение, неуверенность, отрицание. Надежда? Мама казалась такой счастливой, и я ненавидела ее за это.
– Даже не знаю, кто больше дура – я или ты, – выпалила я.
– Алисса, не смей так разговаривать с матерью, – попытался вмешаться отец, но я рассмеялась ему в лицо.
– Ты вообще не имеешь права со мной говорить. – Я повернулась к маме и посмотрела ей в глаза. – Нет, теперь я понимаю, что самая большая дура – это я. Ведь это я подставляюсь, я лезу из кожи вон, чтобы раздобыть деньги и заплатить ему, чтобы ты сохранила дом. Сохранила независимость, память, связь со своими корнями. А ты все равно выбираешь его!
– Алисса… – Мама в ужасе смотрела на меня, ее глаза округлились, но я увидела в них не только страх, но и гнев.
– Ты же знаешь, что он никогда не любил тебя, никогда не любил нас? Его интересует только власть над тобой. Вот почему он вернулся после развода. А теперь собирается отнять твой дом, а ты его привечаешь?
Мне было невыносимо на
