забот. И сами вы чуточку старше.
Мэрилин снова заплакала:
– Я не… в смысле, да, я старше. Гораздо старше. Только мне кажется… вдруг я сама от него закрываюсь? Как бы отталкиваю? Ощущение, будто в другом мире пребываю, как туда угодила – непонятно. И все из рук валится, и… Словом, я уже начала думать: а вдруг зря мы это?
– Вы о чем?
Мэрилин вздрогнула. Лишь теперь она осознала, что фраза произнесена ею вслух.
– Сама не понимаю, зачем говорю все это вам… Я ведь даже толком над этим не размышляла.
Тут Мэрилин лукавила. Многие факторы были замешаны: сейчас, в пятнадцать, Венди с ее прогрессирующей депрессией в разы язвительнее и удрученнее, чем была в четыре года. Лиза впала в детство, ходит за Мэрилин хвостом, трогает ременные петли на ее брюках, допытывается: откуда младенцы берутся? А Санта – он настоящий? Канючит: можно я с вами буду спать – с тобой и с папой, а то после «Зоопарка Зубили»[70] страшные сны снятся? Наконец, физическая измотанность (разве таковы были первые три беременности!). Вот почему не раз уже Мэрилин задавалась вопросом: а не лучше ли им было остановиться на числе три, тем более что и с тремя дочками знай успевай поворачиваться?
– Меня самой будто уже почти не осталось, – продолжала Мэрилин.
– Позвольте, я буду с вами откровенной.
Холодными пальцами Джиллиан коснулась ее плеча. У Дэвида руки тоже вечно холодные. Больничное начальство экономит на отоплении, батареи греют только в смотровых кабинетах.
– Мэрилин, над вашим мужем у нас посмеиваются. Он, конечно, прекрасный специалист, на голову выше остальных. Но, стоит ему упомянуть о вас, он делается как мальчишка лет пятнадцати. У него даже голос меняется, правда-правда! Однажды я слышала его телефонный разговор с вами. Каюсь – не ушла сразу, наоборот, уши навострила. Так вот, в первую минуту я даже не поняла, что это Дэвид говорит. Его любовь к вам неисчерпаема, поверьте.
– Боже! – вырвалось у Мэрилин. Ее неловкость была теперь иного рода. Сексуальную жажду на время вытеснило умиление. – Зачем вы мне это рассказываете?
Внезапно в дверь постучали. Мэрилин промокнула лицо салфеткой. Джиллиан нахмурилась, встала:
– Медсестра, должно быть. Минуточку подождите.
Но, когда она открыла дверь – сначала, из соображений приватности, на один дюйм, затем шире, – на пороге оказался не кто иной, как Дэвид. Джиллиан тепло улыбнулась:
– Смотрите, кто пришел!
Дэвид заметил слезы жены, шагнул к кушетке, опустился на корточки, ладонями накрыл колени Мэрилин:
– Что с тобой, родная? – И тревожно взглянул на Джиллиан. – Какие-то проблемы?
– Со мной ничего. – Мэрилин положила руки на его ладони. – Все хорошо. Гормоны, и только.
Она рассмеялась, пристыженная, и тотчас последовало шевеление во чреве – дитя, их невинное необдуманное решение, оказывается, уже реагирует на отцовский голос, уже выделяет его среди прочих голосов. Дэвид погладил Мэрилин по бедру:
– Малыш в порядке?
– В полнейшем, – заверила Джиллиан, ни голосом, ни мимикой не выдав Мэрилин. – Развивается как нельзя лучше.
В ежевесеннем школьном спектакле Венди участвовала вовсе не из любви к жанру мюзикла (ставили «1776»[71]), а потому, что ей нравился один парень, рабочий сцены. Венди записали в массовку, определили в первый ряд Континентального конгресса. В день премьеры она благополучно «забыла» бриджи, и смуглявый Эйдан О’Брайен прельстился-таки видом голых ее ляжек, что светили из-под длинного сюртука. Короче, все срослось бы и сложилось, не притащись на представление родители и сестры – все четверо такие разные, но в равной степени несносные. Висляга Лиза. Вайолет в дурацком жилете – вроде тех, что проводники в турпоходах носят, но только с портретом Фрэнка Ллойда Райта (потому что Вайолет у нас теперь гид-волонтер, экскурсии проводит в его усадьбе[72]). И хуже всех – мать. Уже глубоко беременная, в отцовской рубашке, которая еле сходится (стоит повернуться – между пуговок зияет голое пузо). Венди на сцене только одним была занята – отводила взгляд от пестрой своей семейки. Мать раздулась в кресле. Долговязая Лиза взгромоздилась-таки отцу на колени – а ведь ей скоро десять. Венди думала, вот закончится мюзикл – внимание переключат на нее. Как бы не так. Других родителей интересовали исключительно ее мать и будущий малыш. У матери в руках внезапно возник здоровенный букет лилий, она неуклюже шагнула к Венди, протянула ей цветы и чмокнула в темечко.
– Мы очень гордимся тобой, Венздей, – произнесла она, но реально красивый этот жест был загублен. Во-первых, при наклоне матери опять обнажился ее живот, во-вторых, Эйдан О’Брайен определенно расслышал дурацкое домашнее прозвище Венди.
После представления, уже в ресторане, мать гримасничала, корчилась и тискала живот, будто мяч для кикбола. Отец встревожился:
– Милая, ты в порядке?
А ведь наконец-то говорили о Венди. О том, какой удачный у нее макияж, как выверены были ее движения во время танца; вообще до чего это здорово, что Венди сыграла в мюзикле. Ясно, такое продолжаться не могло.
– В порядке, – ответила мать, впрочем без особой уверенности. Затем она бросила на отца особый взгляд – чуть закатила глаза, полуулыбнулась. – Венди, я что-то не расслышала имя девушки, которая играла Томаса Джефферсона[73].
– Саммер Фрэнк, – повторила Венди. – Потаскуха она.
И Венди пустилась говорить об однокласснице, нарочито в ответ на отцовские неодобрительные прищелкивания языком употребляя слова вроде «страхолюдина» и «кретинка». Но тут мать издала тихий стон и поспешно кивнула – будто по-прежнему слушает.
– Боже, мама, что с тобой?
Теперь все смотрели на мать с тревогой, особенно Лиза; у той уже и личико скривилось, вот-вот заплачет. Мать это заметила (а сидела она рядом с Лизой, потому что такой у Лизы бзик – непременно занять место возле матери или отца), – заметила, короче, и обняла Лизу. И пояснила виноватым тоном:
– Это тренировочные схватки.
А потом поцеловала Лизу в макушку.
– Ты уверена? – спросил отец.
– Абсолютно уверена.
– Что это такое? Почему тренировочные? – едва не всхлипнула Лиза.
Мать пустилась объяснять. Персонально для Лизы физиологические подробности были смягчены, но и без них вышло мерзко. Термины вроде «шейка и мышцы матки», целый список странных, интимных вещей, которыми занято материнское тело, в то время как семья, типа, чествует дебютантку Венди. Наконец мать улыбнулась ей:
– Тренировочные схватки у меня были почти за два месяца до того, как ты родилась. Со мной все хорошо. Все отлично. Продолжай, Венди, рассказывай об этой противной Саммер Фрэнк.
К тому времени как принесли заказ, у Венди аппетит улетучился от мыслей о схватках, мячах и собственной незначительности – до чего легко мать ее задвинула. Венди не отличалась ни
