пораньше и отправимся в путь.
Я должен был провести ещё один день со своим малышом.
Ещё один день с ней.
Стиснув зубы, я распахиваю дверь, выхожу на холодный утренний воздух и надеваю толстовку.
Этим утром я не мог смотреть ей в глаза. Я не мог встретиться ни с кем из них лицом к лицу, а поскольку малыш Ди спал в одной комнате со своей мамой, я не смог попрощаться.
От этой мысли мой пульс отдается в ушах.
Что, если это история моей жизни? Постоянные «прощай».
Быстрые свидания, которые заканчиваются, не успев начаться, как у дальнего дяди или, что ещё хуже, друга семьи.
Я не просто друг.
Я больше.
Ты думал, что ты больше.
– Черт, – ругаюсь я, ускоряя шаг и сосредоточиваясь на эхе собственных шагов в попытке заглушить мысли, но это бесполезно.
Можно было бы сказать мне в мегафон, как я ошибался, но что в этом плохого?
Я не понимаю, о чём идёт речь. Наверное, есть что-то большее, чем я могу себе представить.
После всего случившегося Пейтон отдалилась от меня. Когда она притворяется, что не замечает нас с Дитоном, в её глазах всегда можно увидеть боль.
Такое же растерянное выражение появлялось в глазах моего отца, когда он наблюдал, как мы с сестрой делаем то же, что он и его сестра когда-то в детстве. Но, несмотря на свою боль, Пейтон никогда не давила на меня.
На самом деле, она поступала иначе. Она не отпускала меня, первой звонила и последней прощалась.
Когда я тайком навещал её, о чём не рассказывал остальным, она подбегала ко мне и бросалась в объятия.
Теперь же, когда она слышит, что я подхожу, она уходит – у неё внезапно появляются встречи, мероприятия или желание выпить кофе, который она не может приготовить сама.
Но почему?
Что произошло?
Где я допустил ошибку, ведь всё должно было быть хорошо, не так ли?
Или, возможно, она видит меня насквозь и знает, что я не так уверен в себе, как хочу казаться окружающим. Что я действительно испытываю страх и неуверенность.
Так уж вышло, что моя самая большая проблема, возможно, и есть та самая причина, по которой всё так сильно изменилось, виновником всего, получается, являюсь я сам.
Почему я должен быть таким?
Что я могу ей предложить?
Меня там даже нет. Следующие два года я буду жить в трёх часах езды, и это в том случае, если после моего юношеского сезона меня заберут на драфт. А если меня все-таки выберут, то после этого я уеду неизвестно куда, но, скорее всего, это будет далеко. Туда, откуда я не смогу быстро приехать на своём грузовике, чтобы навестить Пейтон.
Лучшее, что я могу сделать, – это увидеть их лица на видео. Но кто знает, позволят ли мне это сделать?
Пейтон больше не отвечает на мои звонки. Возможно, дело не в том, что я недостаточно хорош или нужен, а в том, что не стою таких усилий.
Я прижимаю ладони к глазам и рычу от разочарования. Мои ботинки тяжело стучат по бетону, пока я не срываюсь на бег. Я несусь по длинному коридору и толкаю металлическую дверь в конце, спотыкаясь, выхожу на открытое поле.
Я задыхаюсь, мои руки падают на колени, а лёгкие, кажется, вот-вот разорвутся. Позади меня дверь с громким стуком ударяется о стену, и я бросаю взгляд на поле как раз в тот момент, когда в центре появляется фигура. Она резко оборачивается и смотрит в мою сторону.
Мои брови сходятся на переносице, а спина выпрямляется.
Вот Алистер Хоулт, мой соперник, стоит на пятидесятиярдовой линии. У его ног лежит пакет с мячами, а по всему полю разбросано ещё с полдюжины. Он долго смотрит на меня, а затем, будто не замечая, разворачивается и отправляет мяч в конечную зону. Этот пас, быстрый, прямой и идеально закрученный по спирали, напоминает мне те, которые я делаю.
Я напился и вёл себя как сентиментальный придурок, каким и являюсь. Я ударил своего лучшего друга по лицу из-за того, что он купил газировку, а этот парень пришёл сюда в выходные, чтобы поработать над своей игрой.
Тревога накрывает меня, словно цунами, не давая дышать и наполняя каждую клетку тела паникой. Я опускаю взгляд на свою руку, костяшки пальцев распухли и покрыты синяками, а боль слишком знакома.
Ты в порядке. Всё хорошо.
Я шагаю навстречу послеполуденному солнцу, которое едва пробивается сквозь облака, и продолжаю идти, пока не достигаю скамеек у боковой линии. Хотя я стараюсь не смотреть в сторону Алистера, я не могу не замечать его каждое движение краем глаза, пока разминаюсь.
Проходит несколько минут, и он начинает приближаться. Я жду, пока он почти дойдёт до своей сумки, которая стоит в четырёх футах от меня, прежде чем рвануть в обход трассы. В какой-то момент Алистер собирает свои вещи и исчезает, а я продолжаю бежать.
Я бегу, пока мои ноги не начинают дрожать, а лёгкие не сжимаются, и тогда я преодолеваю сам себя. Я набираю скорость, бешено размахивая руками, пока пробегаю, должно быть, свою девятую милю. Я пробегал и более дальние дистанции, но это было тогда, когда я сохранял стабильный темп. Поэтому, когда моё тело начинает бунтовать, у меня нет другого выбора, кроме как прислушаться.
Ноги подкашиваются, колени подгибаются, и я с трудом поворачиваюсь, падая на траву. Мышцы живота сводит судорогой, и меня начинает тошнить. Меня выворачивает ванильным протеиновым коктейлем, надо же.
Я поднимаюсь всё выше и выше, перед глазами всё кружится, икры горят, когда я переворачиваюсь на спину, борясь за воздух. Лежа там, я смотрю на облачное небо и пустые трибуны стадиона.
Это как предзнаменование, пустота вокруг меня – проблеск будущего, к которому я стремлюсь.
Один, без девушки.
Без сына.
Без игры.
Кто знает, закончу ли я колледж такими темпами? Никто не сможет сохранить спортивную стипендию, если его выгонят из команды за плохие оценки.
Закрыв глаза, я проигрываю свою последнюю игру, отслеживая свои движения, как будто смотрю на них со стороны, разбирая каждый свой шаг, пока полностью не погружаюсь в воспоминания.
Это работает.
Это продолжается до тех пор, пока я не достигаю третьей четверти и мяч не щелкает. Однако вместо того чтобы ощутить грубую коричневую кожу, к моей ладони прижимается маленький пушистый футбольный мяч с надписью, выполненной красными чернилами.
Мои губы растягиваются в улыбке. Мой малыш обожает этот проклятый
