о его носик. – Кое-кто пришел повидаться с тобой.
– Он просто очарователен, – вздыхает Кэмерон, глядя на него с сияющими глазами. – Я бы тоже хотела иметь такого малыша… Но пока я просто поиграю с ним и десятками других малышей в этом классе.
С легкой улыбкой я пристегиваю его к сиденью коляски, а Кэмерон с готовностью подкатывает ее, помогая мне поднять и закрепить малыша на месте.
– Я так понимаю, что Нана Джонсон похищает его? – смеется она.
– Нана? – повторяю я, удивленная.
Кэмерон пожала плечами.
– Милое имя для бабушки, не правда ли? – улыбается она, но тут кто-то зовет ее по имени.
– Долг зовет. Буквально, – добавляет она, взяв подгузник с лотка на стене. – Увидимся завтра!
С этими словами она уходит, оставив меня в легкой панике. Однако, когда я выхожу на улицу и присоединяюсь к остальным на траве, одного взгляда на лица Джонсонов достаточно, чтобы рассеять мои сомнения.
Ясно, как день, насколько много значит для них мой сын.
Они действительно любят его.
Мейсон обожает его…
Я замечаю, как он ловит мой взгляд, и с трудом сглатываю. Однако его улыбка быстро возвращается к Дитону, когда Вивиан поднимает его с кресла, куда я его только усадила.
– Ладно, кыш отсюда, – говорит она, отворачиваясь от нас. – Позвони мне позже. Или не звони. Полагаю, все, что нам нужно, уже в сумке.
Я открываю рот, но из него вырывается лишь смешок, и я киваю.
– В смысле, да, – говорю я, глядя на Мейсона.
– Он не может быть с тобой всю ночь, – хмурится он. – Я почти не поиграл с ним, а они уезжают завтра.
– Ага. Пока, – отвечаю я, и они уходят, унося с собой моего маленького сына.
Мои плечи опускаются, и я вздыхаю. «Вот дерьмо», – думаю я, поднимая взгляд на Мейсона.
– Что теперь?
Он хмуро смотрит им вслед, но затем с ухмылкой поворачивается ко мне.
– У меня есть пара идей, – говорит он, беря меня за руку. Я позволяю ему вести меня туда, куда он хочет.
* * *
– Ни в коем случае.
– Конечно нет. Давай, девочка, забирайся сюда, пока я сам не начал тебя поднимать.
Я прикусываю губу, с сомнением рассматривая квадроцикл.
– Там есть перекладины?
– Ты что, боишься? – подшучивает он, прекрасно зная о моих прошлых, вынужденных или нет, конкурсах красоты. – Не волнуйся, я даже позволю тебе сесть за руль.
– О, нет. Тогда у нас точно ничего не выйдет.
Я смотрю на другую пару, которая садится в квадроцикл слева от нас, и решаю: «К черту это». Устраиваюсь на сиденье и пристегиваюсь. Посмотрев на мужчину рядом со мной, я начинаю:
– Если мы перевернемся…
– Не беспокойся, малыш. Если тебе будет больно, я поцелую, где болит.
Он снова подшучивает надо мной, но его слова словно обжигают мою кожу. Я отворачиваюсь, чтобы скрыть свои чувства, как раз в тот момент, когда он нажимает на педаль газа.
Первую минуту я держусь крепко, как за доску, но потом начинаю расслабляться, и страх превращается в веселье, заставляя меня смеяться.
Я прижимаюсь плечом к плечу Мейсона и кричу:
– Быстрее! Мы почти догнали их!
– Эй! – кричу я, стараясь перекричать шум двигателя.
– Держись, малышка! – отвечает Мейсон, нажимая на газ, и мы мчимся по заросшей травой дорожке, грязь летит нам в лицо и залепляет очки.
Внезапно я радуюсь, что надела лыжные очки, как нам и советовали. Мы прорываемся сквозь заросли, и я визжу от восторга, когда мы взлетаем над очередным холмом и с грохотом падаем вниз, не сбавляя скорости.
Мы приближаемся к концу тропинки, и перед нами появляется гигантский клетчатый флаг как раз в тот момент, когда другой квадроцикл выезжает из-за деревьев прямо напротив нас.
Пара на нем смотрит в нашу сторону, а мы – друг на друга.
– Вперед, вперед!
– На этот раз мы победим! – кричит Мейсон.
Мы скользим, не останавливаясь, и летим к финишу, издавая радостные возгласы.
До цели остаётся всего три секунды, но мы не дотягиваем до финиша и занимаем второе место.
– Нееееет! – кричу я, хлопая ладонями по защитным очкам, а Мейсон, смеясь, стоит рядом, подталкивая меня плечом и помогая расстегнуть пряжку.
Другая пара аплодирует, парень поднимает девушку на плечи, чтобы станцевать победный танец. Это немного неприятно, но весело, и я так хочу, чтобы это были мы.
Должно быть, Мейсон замечает мое состояние, потому что в следующее мгновение я чувствую, как его руки обхватывают мои колени, и меня поднимают в воздух. Он размахивает кулаком, кричит и подбадривает меня. Я удивлена и восторжена.
– Прекрати, – шиплю я, ударяя его по голове.
– Да, черт возьми, второе место! – восклицает он.
Пара впереди хмуро смотрит в нашу сторону, качая головами. Но Мейсона это не останавливает.
Он продолжает праздновать, пока я наконец не сдаюсь, подбадривая его и смеясь вместе с ним.
Только когда я хохочу вместе с ним, его смех переходит в низкий смешок, и он прижимает меня к себе, пока опускает вниз. Его рука остаётся на моей пояснице, и Мейсон поднимает свои защитные очки.
Он улыбается, и это выглядит забавно. У него настоящие грязные усы и очки, и у меня возникает внезапное желание смыть эту грязь.
Принять горячий душ.
Только вдвоём.
Улыбка Мейсона медленно исчезает, его карие глаза темнеют, и я сглатываю от этого зрелища.
Внезапно он облизывает губы и отводит взгляд.
– Давай, Прелесть. Давай приведем себя в порядок и поищем что-нибудь поесть.
Я не осознаю, насколько мы были грязными, пока не смотрю на фотографию, которую сделала продавщица сувениров, когда мы пересекали финиш. К счастью, здесь есть душ на открытом воздухе, поэтому мы быстро ополаскиваемся, и я надеваю пару запасных спортивных штанов, которые лежали в багажнике, вместе с одной из университетских толстовок.
Вместо того чтобы отправиться куда-нибудь на ужин, мы заказываем пиццу в небольшом пабе возле кампуса и усаживемся на газоне возле колледжа.
– Знаешь, – внезапно я вспоминаю кое-что важное, – на днях ты сказал, что хочешь мне что-то сообщить, но хочешь увидеть мою реакцию… Что это было?
Мейсон замирает на середине укуса, затем глотает настолько медленно, насколько это возможно. Когда медленно, словно улитка, он начинает пить, я понимаю, что он тянет время.
Он нервничает, и я делаю то же самое.
– Не имеет значения, – я качаю головой, откусывая кусочек ананаса. – Я уверена, что это не так уж и важно, и…
– Это не так, – он останавливает меня. Я перевожу взгляд на него, и все в Мейсоне смягчается, даже его тон, теперь такой тихий,
