не верю в высокопарные речи бывшего мужа об осознании и желании вернуть семью. Воронцов утверждает, что скучал, при этом ни разу даже не позвонил и не написал. И, оказывается, не только нам, но и своей матери. Той, кто вырастила его. Одна!
— Это риторический вопрос, Поля. Понятное дело, что ты не знаешь.
— Но… почему вы думаете?.. — я не договариваю, она и так понимает все.
— А что еще мне думать? — горько отвечает Анна Степановна. — После того, как он втихаря продал нашу квартиру? Я переоформила ее на него еще до вашей свадьбы. Я тогда замуж собиралась за одного человека, ну и перестраховалась — мало ли… А прошлой осенью приезжаю с дачи, корячусь с вещами, а в квартире уже живут другие люди.
— Как?.. — не верю я.
— Вот так бывает, Полиночка. Плохо я, видимо, Антошу воспитала, что он так и с вами поступил, и со мной. Вот и не верю я после этого в его добрые помыслы. Раз он появился, ему что-то нужно. Мне на глаза теперь боится показаться, стервец. Да и взять с меня нечего. Решил за вас взяться?
Свекровь буквально пышет гневом, очень близко к сердцу принимая свой рассказ и подлость сына. Я спрашиваю ее, чтобы отвлечь:
— А тот человек? За которого замуж собирались.
— Не дожил он до свадьбы, — сникнув, поджимает губы свекровь. — В аварию попал.
После этих слов в кухне повисает тишина — отвлекла, блин…
Я понимаю, что нужно что-то сказать, как-то утешить ее после этого трагичного рассказа. Но не могу подобрать слов. Лишь смотрю сочувственно.
— Да все нормально, Полина. Не надо меня жалеть. Переживем и это. Главное, что вы у меня есть.
Я улыбаюсь ей, и в этот момент в дверь звонят.
Переглянувшись, мы обе поднимаемся. Я иду к двери, вижу, что и Таюша вышла из комнаты — ей тоже любопытно.
В груди сразу начинает колотиться убыстренно и руки противно потеют.
И, наверное, впервые в жизни — взрослой — я не открываю сразу дверь, а смотрю в глазок. Но там никого и ничего не видно, и тогда спрашиваю строго:
— Кто?
— Здравствуйте. Доставка, — раздается из-за двери бодрый молодой голос.
— Доставка чего? — уточняю, одновременно распахивая дверь.
— Цветы и игрушка, — парень в форме радостно сует мне в руки букет и плюшевого медведя.
Мне не нужно спрашивать, чтобы понять, от кого эти подношения. Кандидат на подобный прогиб всего один.
Задобрить нас решил?
По советской классике — дитям мороженое, бабе цветы?
Я отдергиваю руки, не беря у него ни букет, ни игрушку.
Он смотрит с удивлением, так и зависнув с вытянутыми руками.
— Нам это не нужно. Вы ошиблись.
— Не ошибся. Адрес верный, я проверил, — упрямо говорит он.
— Все равно не нужно.
— А куда я это дену? За все заплачено.
— Своей семье заберите.
— Нет у меня семьи! — парень возмущен и вновь пытается всучить мне эти подарки дьявола.
— Мама, дай мне, — раздается сзади голос дочери, и я оборачиваюсь.
Тая, очень серьезная и хмурая, с горящими щеками, подходит ближе и забирает у доставщика медведя.
— Спасибо, — произносит бесцветно, возвращаясь к себе.
— Спасибо.
Мне ничего не остается, как забрать у него букет. Расписываюсь в получении и закрываю за ним дверь.
Войдя в кухню, протягиваю цветы — красивые, кстати, необычные — свекрови.
— Это же не мне.
— Вы их заслужили. Вы мать. Он просто не знал, что вы тут, а то бы прислал. Я уверена.
Конечно, я не уверена ни в чем, но понимаю, что так правильно. Единственно правильно.
Я просто бывшая жена, никто, а она — его мать. И именно ей он должен дарить цветы.
А мне ничего дарить не надо.
Не оценю и не приму.
Кладу букет рядом с ней на край стола.
— Спасибо, Полиночка. Но мне таких подачек не надо.
— Это не подачка, я… — заливаюсь густо краской.
— Да я не про тебя! Про дурака своего.
— Мм… — понимаю мычу в ответ.
— В записке-то что? — кивает на белый квадратик, торчащий из цветов.
— Не знаю, — пожимаю плечами. — Открывать не буду.
— Может, я посмотрю?
— Если хотите, — снова пожимаю плечами — равнодушно.
Мне действительно все равно. Я не хочу знать, что там. Но мне и не жалко, если узнает она.
Анна Степановна берет в руки открытку, осторожно, двумя пальцами, будто опасается, что бумага пропитана ядом, и, отставив подальше от глаз — зрение уже не то, — читает послание.
Не вслух.
Закрыв, рвет на мелкие части и, подойдя к раковине, бросает в мусорное ведро в шкафу под ней.
И с каменным лицом щелкает кнопкой включения чайника.
— Налить тебе свежего чая, Полин? Этот уже остыл.
Я киваю, и она забирает обе наши кружки, выливает остатки чая в раковину.
Содержанием записки не делится, и меня это устраивает. Я же не хотела знать? Вот и не узнаю.
Утром у Таськи обнаруживается расстройство желудка — не удивительно после такого количества пирожков… Я даю ей таблетки и оставляю заботам бабушки, а на работу уезжаю одна.
Выйдя из подъезда, бодрым шагом топаю к машине, когда мое периферийное зрение цепляется за нечто инородное на вечнозеленом — кроме зимы — газончике под окнами. Остановившись, оборачиваюсь, чтобы посмотреть, что это, и застываю — на короткой, аккуратно подстриженной траве распластался вчерашний Тасин медведь.
Не приняла дочь подарка.
Как и я.
Глава 11
Договор
«Что же было в той записке?» эта мысль атакует меня все чаще, и я жалею, что пошла на поводу у резкости в ущерб мудрости.
Я говорю себе, что мне неинтересно, что там написал этот предатель, но мантра не работает.
Я не хочу знать, если там какая-то ерунда про «Прости-пусти», пусть засунет ее себе в… самые труднодоступные места.
Но, если что-то другое… Знать бы не помешало.
Я утешаю себя тем, что свекровь сказала бы мне, будь в открытке что-то заслуживающее внимания. Хоть мы так не договаривались, но она — женщина разумная и поняла бы все без договоренностей.
Кстати, о свекрови.
Запустив очередной отчет, набираю номер Анны Степановны, чтобы спросить, как себя чувствует Тася.
— Уже намного лучше, не беспокойся. Сидит над уроками, что-то рисует. Собирается вечером на тренировку.
— Про тренировку подумаю. Может, стоит пропустить сегодня…
— Это сами решайте. Мне лучше скажи, что приготовить на ужин. Ты не возражаешь против борща?
— Борща? Нет, конечно, не возражаю. Совсем наоборот. Очень-очень давно его не ела.
— Отлично. Для Тоськи тоже супчик сейчас полезнее.
