плечу – совершенно лишенный романтики, но не заботы жест, который греет сердце. Пусть меня не было рядом, но у Питера был друг.
Пит морщится, но похлопывания не прекращаются, поэтому он вынужден поднять глаза – рык пилы затихает – с полминуты он смотрит в полной тишине, ее разрезает ржание лошади.
– Я пойду, – предлагает Ленни. – Ты знаешь, где меня найти.
Пит сглатывает и кивает, провожая его взглядом так, словно остаться наедине со мной – самое ужасное, что может случиться. Когда скрип перил и ступеней стихает, Пит возвращается к работе. Я подхожу ближе, и его челюсти сжимаются, точно я тигр, обнюхивающий добычу.
– Не хочешь смотреть на меня?
Он разделывается еще с одной доской и кидает в общую кучу, а после наконец поднимает голову.
– Это правда ты?
– Это правда я.
Я касаюсь его разгоряченного предплечья. Теперь у него такая же загорелая кожа, как у Роберта.
– Не так я представлял нашу первую встречу. – Он кладет пилу на стол и ставит руки в боки.
– Ты ее представлял?
– Надеялся, что ты хотя бы… – на миг он крепко сжимает губы, – поговоришь со мной.
– Прости. Джейн умерла, Молли так переживала. И я тоже. Я была сама не своя в те дни.
Я умираю от того, как ты похож на брата. Я погибаю от тоски по нему.
– И именно поэтому я на тебя не злюсь.
– Нет?
– Нет.
В порыве неловкости он хватает со стола скребок и начинает крутить в руках.
– Не хочешь говорить?
– Хочу, – признает он, краснея до самых ушей.
– Значит, мир? – Я протягиваю ему руку.
Он кидает скребок к другим инструментам и оглядывает свои ладони.
– Я убирал в конюшне до этого – у меня руки в грязи.
– У меня тоже.
Он стягивает с плеча тряпку, вытирает руку и протягивает мне. Пожатие оказывается крепким, но жмет он не в полную силу. Боится причинить мне боль? Кожа грубая и шершавая, пальцы в ссадинах и мозолях – рабочие руки, каких не было раньше у Роберта. Каких никогда не будет у Сида.
– Мне нужно закончить с этими досками сегодня.
– Я не спешу.
Когда он принимается за работу, я оглядываю мастерскую и стол, заваленный инструментами столяра. Судя по виду, за ними, как и за лошадьми, тщательно ухаживают. Размеренному движению пилы время от времени ленивым ржанием отвечают лошади. Среди верстаков, лобзиков, ножовок и стамесок я чувствую себя странно, но это что-то приятное, разливающееся теплом в груди.
– Почему ты перестала отвечать на мои письма? – спрашивает Пит, разделавшись с последней доской.
– Не перестала.
– Я ничего не получал два с половиной года.
– Я писала тебе каждый месяц, даже после того как ты перестал отвечать.
– Я отвечал на все письма, которые получал.
Мы оба задумываемся.
– Как я и полагал.
– И что же ты полагал?
– Их кто-то перехватывал. Мне хотелось в это верить. Хотя более вероятным было то, что ты забыла обо мне.
– Я так не поступила бы.
– Но о нем ты забыла.
Я подавляю внезапно возникший ком в горле.
– Ты не знаешь, о чем говоришь.
– Молли не хватало тебя. Знаешь?
– Знаю.
– И мне тоже.
– Знаю.
Он еще раз вытирает руки и выдыхает, отходит к окну и запускает пальцы в волосы, надолго задумываясь о чем-то.
– Ты вернулась за Молли?
– Да.
Он подходит ближе и кидает тряпку на стол, опилки разлетаются.
– Тебя не было шесть лет.
– Я умею считать, но я ушла не просто так. Ты был уже достаточно взрослым, когда это случилось. Ты должен меня понять.
– Да, ты училась. Сид тоже хотел учиться.
– Не говори так, будто это я убила его.
– Ты… мое единственное воспоминание о нем.
– Это неправда. У тебя есть родители, дом и Корк, где он в каждом уголке.
– Думаешь, это то, что мне нужно? Призрак мертвого брата?
Я не отвечаю.
– Ты собираешься уехать и забрать Молли? – спрашивает он таким недоброжелательным тоном, что если я отвечу «да», он распилит и меня.
– Да. И я хочу предложить тебе поехать с нами.
Он усмехается, прикусывая губу.
– Это так не работает.
– У меня есть деньги.
– Дело не в деньгах. Дело никогда не было только в деньгах.
– Знаю, тебе страшно, но… – Я запинаюсь в попытке подобрать нужные слова.
– Но?
– Тебе здесь не место. И Молли тоже. Тут никому не место.
– У меня есть обязательства.
– Перед общиной?
– Перед семьей.
– У меня они тоже есть. Когда Джейн умирала, она молила увезти Молли.
И я намерена выполнить ее последнее желание, чего бы мне это ни стоило.
– Молли – мой друг.
– Это одна из причин, по которой я здесь.
– Хочешь, чтобы я обманул ее?
– Хочу, чтобы ты открыл ей глаза.
– У меня нет такой власти.
– У кого есть?
– Ты его уже встречала.
– Доктор?
Он кивает. И снова все упирается в одного человека.
– Что он такое?
– Говорят, что мессия.
– А ты как думаешь?
– Скорее, диктатор.
– Ты ходишь в школу?
– Сейчас лето.
– Ты пойдешь в школу?
– Я слишком взрослый, чтобы сидеть за партой.
– Тебе семнадцать.
– Я не хожу в школу с четырнадцати.
– Тогда откуда тебе известно, кто такой диктатор?
Он опускает взгляд и уязвленно бурчит:
– Понятия не имею, о чем ты.
Я не допытываюсь, но делаю мысленную пометку – выясню это позже.
– Как ты узнала, что я здесь?
– Мне сказал твой отец. Он не рад меня видеть.
– Он не рад чужакам.
– Вы с ним ладите?
Он пожимает плечами.
– Столяр из него лучше, чем отец.
– А у тебя… хорошо выходит?
– Не думаю, что это дело моей жизни. Но выбора нет. Либо это, либо целовать пятки преподобному, как Ленни.
– Зачем он это делает?
– Хочет занять его место.
– Не знала, что Ленни так амбициозен.
– Не амбициозен – религиозен. Он верующий до мозга костей.
– Но он все равно твой друг?
– Приходится мириться с некоторыми недостатками.
– Помню, раньше ты хотел быть астронавтом.
– Да нет, не очень.
– Тогда кем?
– Лет до десяти я думал, что стану инженером, после – что физиком-экспериментатором.
– Почему?
– Мне нравилось узнавать, как работает мир.
– Что случилось потом?
– Учитель физики уехал из Корка, и я понял, что это не вариант. – Он невесело усмехается. – Сид терпеть не мог физику.
Я отвечаю ему улыбкой, позволяя себе пуститься в воспоминания.
– Скорее, он ее не понимал. Он был ужасен в физике. Почти так же ужасен, как и в геометрии.
– Но как устроен мир, он точно знал. Может, поэтому и ушел.
– Не говори так.
– В этом мы с Молли похожи. Я люблю его, но
