его оставались серьезными.
Дверь открылась ровно в десять ноль-ноль. Давид Громов всегда отличался патологической пунктуальностью.
Он вошел в палату, и пространство вокруг него словно мгновенно сжалось, вытесняя кислород. Давид был в темно-синей льняной рубашке с небрежно закатанными рукавами, без пиджака и без своего обычного галстука-удавки. В руках он держал огромный, пахнущий утренней росой и прохладой букет белых пионов. Их лепестки были такими нежными и полупрозрачными, что казались сделанными из тончайшего шелка.
Он остановился у порога, переводя взгляд с Макса на меня. В его облике что-то изменилось — исчезла та непроницаемая глянцевая маска, которую он носил годами. На скуле темнела ссадина, а костяшки пальцев, сжимавших стебли цветов, были разбиты.
— Доброе утро, — его голос был тихим, лишенным привычного металла, но в нем всё еще вибрировало едва сдерживаемое напряжение.
— Громов, — я кивнула, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Макс, дай нам немного времени.
Когда за Максом закрылась дверь, Давид медленно подошел к кровати. Он положил букет на тумбочку, прямо поверх того самого конверта, который я так и не вскрыла.
— Я нашел их в частной оранжерее под Адлером. Сказали, что это сорт «Фестива Максима». Самые стойкие из всех белых пионов.
— Иронично. Стойкость — это то, что нам обоим сейчас необходимо, — я не удержалась от колкости, хотя аромат цветов был настолько прекрасен, что на мгновение мне захотелось просто закрыть глаза и забыть о войне.
Давид проигнорировал мой тон. Он придвинул стул — обычный казенный стул с облупившейся краской — и сел. Не так, как садятся к больному из жалости, а как садятся за стол переговоров, где ценой вопроса является будущее мира.
— Ты прочитала документы, Аврора?
— Нет. Ждала, когда ты явишься лично и укажешь мне на пункты, написанные невидимыми чернилами. Где там сказано, что в обмен на свободу я обязана отдать тебе право на принятие всех решений?
— Там нет невидимых чернил. И нет условий, — он посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в его зрачках отражение вчерашнего шторма. — Я действительно всё подписал. Контрольный пакет акций, патент, счета. Ты свободна. Но я здесь не ради акций.
Я хотела рассмеяться ему в лицо, напомнить про «бракованную куклу» и «качественную модель», но в этот момент дверь палаты снова распахнулась. Вошел профессор Седов, главный врач клиники, а за ним медсестры вкатили массивный аппарат УЗИ.
— Так, молодые люди, — Седов бодро потер руки, не обращая внимания на тяжелую атмосферу. — Хватит заниматься разделом имущества. У нас тут дело поважнее. Аврора Александровна, ложитесь поудобнее. Давид Игоревич, если почувствуете, что земля уходит из-под ног — вон там стоит кушетка. Мужчины вашего типа часто бледнеют при виде того, что на самом деле управляет миром.
Давид даже не шелохнулся. Он встал рядом с кроватью, и я почувствовала, как его рука нерешительно замерла в воздухе, словно он хотел коснуться моего плеча, но в последний момент запретил себе это.
Профессор нанес на мой живот холодный, липкий гель. Я непроизвольно вздрогнула, и в ту же секунду Давид всё-таки перехватил мою ладонь. Его пальцы были горячими, сухими и очень твердыми. Я дернулась, чтобы вырвать руку, но он сжал её чуть крепче — не больно, но властно, словно передавая мне часть своей энергии. Я сдалась. В этот момент мне тоже была нужна опора, даже если эта опора когда-то пыталась меня разрушить.
На экране монитора заплясали серые, черные и белые тени. Седов долго и сосредоточенно водил датчиком, хмурился, что-то замерял, щелкал клавишами. Тишина в палате стала такой плотной, что я слышала собственное сердцебиение. Давид перестал дышать. Его взгляд был прикован к мерцающему экрану с такой силой, словно там решалась судьба не просто его ребенка, а всей его души.
— Так-так… — пробормотал профессор. — Ну, смотрите. Сердечко бьется ритмично. Сто сорок два удара в минуту. Учитывая вчерашний экстрим — это просто феноменально. Крепкий парень.
Седов нажал на кнопку, и палату заполнил громкий, ритмичный, быстрый звук: тук-тук, тук-тук, тук-тук .
Звук самой жизни. Самый честный звук в мире.
Я почувствовала, как по щеке, несмотря на все мои запреты, скатилась слеза. Давид сжал мою ладонь так, что хрустнули суставы, но я не издала ни звука. Его лицо в этот момент было абсолютно беззащитным. Великий и ужасный Давид Громов, человек-скала, смотрел на маленькое светящееся пятнышко на экране так, словно видел само сотворение мира. Его челюсти были плотно сжаты, но я видела, как по его горлу гуляет кадык.
— А вот и ваше «семейное проклятие», — Седов указал кончиком ручки на тонкую, почти прозрачную белую линию внутри крошечного сердечного контура. — Видите? Дополнительная перегородка. Та самая «хорда Громова». Удивительно четкая визуализация для такого срока. Давид Игоревич, поздравляю. Можете не делать тест ДНК. Этот человек — ваша абсолютная копия.
Давид медленно, словно у него подкосились ноги, опустился обратно на стул, не отрывая взгляда от монитора.
— Он… он действительно там? — его голос превратился в хриплый шепот, лишенный всякого пафоса. — Он живой? После всего, что я натворил?
— Более чем, — улыбнулся Седов. — И, судя по тому, как он сейчас активно пинает датчик, он очень недоволен вашим поведением, папаша.
В этот момент малыш на экране совершил резкий кульбит, и я почувствовала отчетливый, сильный толчок изнутри. Не просто «рыбку», а настоящий удар маленькой пятки.
— Он толкается, — выдохнула я, глядя на Давида.
Он робко, с каким-то священным ужасом в глазах, протянул руку. Я замерла, но не отстранилась. Он положил ладонь мне на живот — именно туда, где только что был толчок.
Мир вокруг нас перестал существовать. В эту секунду не было ни разрушенных патентов, ни предательства Виктории, ни лжи врачей, ни моих планов мести. Были только мы трое — и этот ритмичный, неумолимый звук сердца, который связывал нас прочнее любых юридических контрактов и брачных обетов. Давид закрыл глаза, и я увидела, как его плечи, которые он всегда держал так, словно на них лежит свод небес, наконец расслабились.
— Прости меня… — одними губами произнес он, не открывая глаз. Его ладонь на моем животе слегка дрожала.
Профессор Седов деликатно кашлянул, вытирая остатки геля салфеткой.
— Физически — угроза миновала. Но Авроре Александровне нужен покой. Абсолютный. Никаких новостей, никаких судов, никакой деловой активности минимум две недели. Давид Игоревич, я надеюсь, вы в состоянии обеспечить своей семье тишину?
— Я превращу этот город в зону отчуждения, если потребуется, — ответил Давид, мгновенно возвращая себе тон человека, отдающего приказы. Но его рука всё еще оставалась на моем животе,
