словно он боялся, что если отпустит, магия исчезнет.
* * *
Когда врачи ушли, атмосфера в палате снова начала меняться. Магия момента медленно рассеивалась, уступая место горькой реальности и нерешенным вопросам.
— Давид, убери руку, — тихо, но твердо сказала я.
Он послушался, но сделал это медленно, словно отрывал часть себя.
— Аврора, я знаю, что одно «прости» ничего не меняет. Я знаю, что ты мне не веришь и, скорее всего, не поверишь никогда. Но тот шторм… когда я видел, как «Чайка» уходит под воду… в моей голове что-то сломалось. Вся моя империя, все мои деньги показались мне кучкой мусора по сравнению с возможностью еще раз услышать твой голос.
— Люди не меняются за одну ночь, Давид. Ты просто испугался. Ты увидел наследника и включил режим «сохранение актива».
— Я испугался, что потеряю тебя ! — он почти выкрикнул это, подавшись вперед. — Ребенок — это чудо, да. Но когда я прыгал с катера в ту бездну, я не думал о генетике или продолжении рода. Я думал о том, что если ты сейчас захлебнешься, мне больше не за чем возвращаться на берег.
Я отвернулась к окну, кусая губы. Его слова были слишком красивыми, слишком правильными. Я слишком долго была замужем за мастером манипуляций, чтобы покупать эти эмоции по номиналу.
— Давид, твой телефон вибрирует уже десять минут, — я указала на его карман.
Он достал смартфон, взглянул на экран, и его лицо мгновенно превратилось в маску из застывшей лавы.
— Виктория.
— Ответь. Мне очень интересно, что скажет твоя «качественная модель», когда узнает, что «брак» дал сбой.
Давид нажал на кнопку громкой связи, не сводя с меня взгляда.
— Да, Виктория. Говори быстро. Я занят.
— Занят своей «убогой» Авророй? — голос Виктории, обычно медовый и текучий, теперь напоминал скрежет ржавого железа. — Послушай меня, Давид. Я знаю, что ты в больнице. И я знаю, что ты собираешься признать этого ребенка. Но у меня есть сюрприз. Твой драгоценный юрист Марк — не единственный, кто умеет хранить секреты. У меня есть полная копия архива твоего тестя. И если ты сейчас же не подтвердишь перевод десяти миллионов евро на мой счет в Сингапуре, завтра утром все бизнес-издания узнают, как именно Громов «купил» свои первые активы. Твоя репутация сгорит быстрее, чем твоя яхта.
Давид молчал несколько секунд. В его глазах не было ни капли страха. Только бездонное, ледяное презрение.
— Виктория, — сказал он голосом, от которого у меня по спине пробежал холодок. — Ты совершила одну фатальную ошибку. Ты думала, что меня можно купить страхом за мою империю. Но ты опоздала. Вчера я официально передал контрольный пакет акций «Громов Групп» в трастовый фонд, единственным бенефициаром которого является мой сын. А распоряжается фондом — Аврора. У меня больше нет империи, Виктория. У меня есть только мое имя и эта палата. Попробуй шантажировать Аврору. Я с удовольствием посмотрю, как она тебя уничтожит.
Он сбросил вызов и одним движением выключил телефон.
— Ты… ты действительно это сделал? — я в шоке смотрела на него. — Контрольный пакет? Давид, это же десятилетия твоей жизни. Это твоя власть!
— Власть — это иллюзия, Аврора. Я понял это, когда захлебывался соленой водой. — Он встал и подошел к окну, глядя на спокойное море. — Моя жизнь была дорогой коробкой с золотым тиснением, внутри которой была пустота. Теперь я хочу наполнить её чем-то настоящим. Я ухожу с поста генерального директора. Мне нужно время. Мне нужно научиться быть просто человеком. Просто Давидом. Не Громовым.
Я смотрела на его широкую спину, на его разбитые руки и впервые за долгое время почувствовала не жажду мести, а странную, пугающую смесь жалости и… надежды. Но я тут же отогнала эти мысли. Доверие — слишком дорогая валюта, чтобы тратить её на того, кто уже однажды объявил тебя банкротом.
— Пионы пахнут слишком сильно, — сказала я, чтобы разрушить возникшую интимность момента. — Открой окно пошире.
— Как скажешь.
Он послушно распахнул окно, и в палату ворвался свежий, соленый ветер.
— Аврора? — позвал он, не оборачиваясь.
— Что еще?
— У меня есть дом в Красной Поляне. В горах. Там сейчас идеальный воздух, нет туристов и лучший медицинский пост, который можно развернуть за два часа. Я хочу, чтобы ты провела остаток срока там. Я не буду там жить, если ты этого не хочешь. Только персонал и врачи. Просто… пообещай, что подумаешь.
Я промолчала. Я не хотела соглашаться, не хотела снова принимать его дары. Но я посмотрела на монитор УЗИ, который медсестры еще не успели выкатить, и вспомнила звук этого сердца.
— Я подумаю, Давид. Но не надейся на легкое прощение. Шторм закончился, но берег еще слишком далеко.
Когда он ушел, в палату вернулся Макс. Он выглядел так, будто только что увидел привидение, которое к тому же раздавало автографы.
— Ну что? Он всё еще цел?
— Цел, — я коснулась нежного лепестка пиона. — И, кажется, он действительно сошел с ума. Он отдал мне всё, Макс. Компанию, акции, патент.
Макс присвистнул, садясь на стул.
— Ого. Кажется, наш план «Иуда» превратился в план «Воскрешение». Аврора, ты понимаешь, что теперь ты — самая влиятельная женщина в этом секторе бизнеса? Ты можешь стереть его в порошок одним росчерком пера.
— Я понимаю только одно, Макс. Теперь я — главная мишень. Виктория не остановится, а за ней стоят люди, которым не нравится, что контрольный пакет акций оказался в руках «бракованной куклы».
Я посмотрела на конверт на тумбочке. Белые пионы медленно раскрывались в вазе, обнажая свою нежную, беззащитную сердцевину. Красивые, гордые и невероятно хрупкие. Совсем как моя новая жизнь, которая только что официально началась в этой больничной палате.
В этот вечер я впервые за долгие месяцы заснула без таблеток. Но мне снилось море. Черное, глубокое море, на дне которого лежала тяжелая золотая клетка. И дверь в неё была не просто открыта — она была сорвана с петель. Но я всё еще стояла на пороге, не решаясь выйти наружу.
Глава 8. Красная Поляна: Жизнь с чистого листа или новая осада?
Горы не умеют лгать. В отличие от моря, которое постоянно меняет маски, или города, прячущего свои язвы за неоновым блеском, хребты Красной Поляны стоят непоколебимо, напоминая о том, как ничтожны человеческие страсти на фоне вечности. Воздух здесь был таким плотным и чистым, что в первые часы после приезда у меня кружилась голова — легкие, привыкшие к смогу мегаполиса и соленой влаге побережья, протестовали
