— так же чувствует боль, радость, счастье. Тонкая душа, высокая эмпатия — творческая натура, как она есть.
— Он мне изменил, — шепчу, не веря, что признаюсь дочери. Щеки горят, то ли от стыда, то ли от весеннего ветра, сквозящего по Фурштадской.
— Ясно, — Аня не выглядит удивленной, только отводит взгляд.
— Ты знала?! — сердце бухается на самое дно. Неужели все, кроме меня, были в курсе?
— Нет. Просто сложила два плюс два. Алена звонила — папа сегодня внес первый взнос за квартиру на Крестовском.
— Что?! — месяц назад я намекнула мужу, что было бы неплохо подумать о собственном жилье для дочерей. Но он отмахнулся, сославшись, что у младшей еще ветер в голове, а старшая должна сначала выйти замуж.
— И вот еще, смотри, — Аня сует мне под нос мобильный — на экране открыт чат с отцом.
«Нюта, как тебе идея? Закончишь семестр на «отлично» — это будет мой подарок», — и ссылка «Арт-тур для художников. Плэнеры в путешествии по следам Матисса и Моне. Две недели во Франции».
— Володя — хороший отец, — озвучиваю первое, пришедшее в голову.
— Который стремится нас купить, — добавляет Аня.
— Зачем ты так? — защищаю мужа скорее по привычке, внутренне ужасаясь точности оценки.
Дочь пожимает плечами не отвечая. Какое-то время мы идем молча, каждая думая о своем.
— Чтобы не происходило между мной и вашим отцом — хочу, чтобы ты знала, мы с папой оба вас любим. Это никогда не изменится, даже если… — продолжить я не могу, потому что и сама не знаю наверняка все варианты этого «даже».
Дочь кивает, не отвечая, а потом, ускоряет шаг:
— Ресторан подождет. Хочу тебе показать кое-что.
Через сотню метров понимаю, — Аня ведет меня в оранжерею Таврического сада. Я была там однажды, еще в бытность студенткой. Теперь внутри кафе с балконом, выходящим на тропический зимний сад. Думаю, что мы идем пить кофе, но дочь тянет к кассам, где оплачивает два билета, и, не поясняя, увлекает за собой по мощеным дорожкам в самый центр к пруду, перед которым в большом флорариуме выставка хищных растений.
— Смотри. — Мы останавливаемся у стекла, за которым разные виды росянок соблазняют добычу сочными каплями похожей на воду жидкости. — Я их рисовала.
Дочь вытаскивает из рюкзака блокнот и показывает мне — разные стилистически от реализма до резкой графичной миниатюры эскизы показывают мошку, прилипшую к плотоядному растению.
— Они ведь до последнего не чувствуют себя добычей — соблазняются сладкими обещаниями, влипают, трепыхаются, еще не сообразив, что исход предрешен, и медленно затухают, умирая, становясь пищей. Символично, да? — голос дочери ровный, почти без эмоций, но при этом Аня не сводит с меня взгляд, считывая — поняла ли я намек. Да, милая, мошка-мать уже почти переварена в добровольной ловушке. Вот только — это ведь наша семья. Имею ли я право разрушать то, что сама ценю больше собственной жизни?
— Твое мастерство растет, — возвращаю блокнот, уходя от неприятной темы. — Не отказывайся от предложения отца, неважно из гордости или чувства солидарности со мной. Каждый любит, как умеет — он так.
— Ты его простишь? — вопрос звучит едва слышно, растворяясь в шелесте листвы, звуке капающей воды и эхе большого города, проникающего через стеклянные стены оранжереи.
— Не знаю, — отвечаю честно и добавляю то, что мать никогда не должна говорить детям об их отце, — но мне противно. Видеть его не могу. Тошнит.
Думаю, что после этой несдержанности Аня вспылит, но она почему-то улыбается — понимающее, грустно, точно ей не девятнадцать, а все девяносто и за спиной прожитая жизнь.
— Я с тобой, мам. Ты ведь знаешь? — берет под локоть и прижимается щекой к плечу, а я зарываюсь лицом в светлые волосы и проглатываю слезы, целуя макушку. Моя маленькая девочка, внезапно ставшая такой большой.
* * *
Кофе я выбираю минут пять — не меньше. Аня успевает в красках рассказать об отличиях арабики от робусты, порекомендовать степени прожарки и замучить улыбчивого баристу вопросами о специфике приготовления всех кофейной карты заведения. Одно я знаю точно — большой капучино сегодня в пролете, потому что его любит Володя. А я вспоминаю, что когда-то давно пила напиток с густой сливочной пенкой, присыпанной апельсиновой цедрой и шоколадной стружкой.
— Может быть, кофе по-венски? — предполагает юноша. Киваю полувопросительно — пусть будет по-венски, по-питерски, лишь бы не по-орловски! Анюта выбирает нам на десерт чизкейк — с дочерью я не спорю, потому как в этом вопросе наши вкусы точно совпадают. А вот на кассе меня ждет неприятная неожиданность: обе карты, моя зарплатная и семейная не проходят, якобы из-за недостатка средств. Точно уверена, что утром деньги были на обеих, тем более что аванс я получила буквально три дня назад. Дочь порывается заплатить, но я протестую — роюсь в сумочке и вытаскиваю пятитысячную из подарочного конверта. Аня смотрит во все глаза — и на стопку налички, и на паспорта, и на папку с дипломами, и даже на прозрачный полиэтиленовый пакетик со сменным бельем.
— Мам?! — можно не продолжать. И без слов понятно — все улики бегства из дома налицо.
— Не спрашивай. Я сама не знаю, что делаю, но… Я не могу находиться с ним в одном доме, спать на одной кровати и делать вид, что ничего не произошло. Когда-нибудь позднее, но не сейчас. Это грязно, мерзко и воняет гнилью. Надеюсь, тебе никогда не придется испытывать подобное. Прости, кнопка, ты не должна все это слушать, а я говорить…
Мы пьем кофе на узком балконе, который оплетают лианы, а гигантская монстера раскрывает листья так, точно покушается на взбитые сливки в моей чашке.
— Оставайся у меня, — выдает Аня на полном серьезе.
— Где? В общаге на приставной табуретке? — улыбаюсь с благодарностью, но отказываю, — не хочу тебя стеснять, да и одна ночь ничего не решит.
— Тогда, может, поедешь к бабушке?
Моя мама несколько лет назад перебралась жить на дачу под Зеленогорском, переписав на меня городскую квартиру, ту, что мы сейчас сдаем. Но меньше всего сейчас хочется перекладывать свои страдания на женщину, подарившую мне жизнь и без того перенесшую немало тягот и потерь. Я готова признаться в произошедшем дочери, но, кажется, за стариков мы в ответе еще больше, чем за детей.
— Ей ни к чему лишние переживания. Надо разобраться самой, — звучит резче, чем мне бы хотелось, но Аня кивает без обиды:
— Тогда выселяй арендаторов.
— Как?! Но они же… — бормочу, ища причину для отказа, но дочь берет за руку и решительно смотрит в
