так себе.
Я мысленно попросила всех богов мира дать мне силы пережить собственных детей. Алексей, к счастью, не смутился.
— Понимаю.
На кухне пахло яблочным пирогом, корицей, бумагами и фронтовой организацией. Я испекла пирог просто потому, что некоторые женщины в стрессе плачут, а я карамелизую яблоки. Если честно, гораздо эффективнее.
Тонкие ломтики антоновки, сливочное масло, коричневый сахар, щепотка корицы, чуть муската, тесто — нежное, песочное, с хрустящей кромкой. Пока пирог был в духовке, дом хотя бы час пах не крахом семьи, а жизнью, в которой ещё есть смысл.
— Садитесь, — сказала я, ставя перед Алексеем чай. — Сейчас дам вам папки. Но сначала, если честно, мне надо услышать от живого человека, что я не схожу с ума.
— Вы не сходите, — сказал он спокойно. — Вы систематизируете катастрофу. Это другой навык.
— Прелестно. Надо будет вышить на подушке.
Игорь в тот вечер задерживался. Конечно. Когда у мужчины начинает разваливаться тайная схема, он либо бегает спасать остатки, либо сидит в машине и репетирует лицо. Я ставила на оба варианта сразу. Мы с Алексеем разложили бумаги. Он быстро отсортировал главное. Договоры, выписки, подтверждения операционного управления, документы по аренде, старая переписка с поставщиками, где фигурировала в основном я, а не мой блистательный супруг-стратег.
— Вот это важно, — сказал Алексей, откладывая пачку листов. — И это. И вот это особенно.
— Что там?
— Подтверждение, что ключевые решения по «Абрикосу» принимали вы. Закупки, ассортимент, персонал, контракты, претензии, расчёты. Если он попытается представить бизнес как свою вотчину, это ему сильно усложнит жизнь.
— Мне нравится, когда ему что-то усложняет жизнь. Это новый вид внутренней гимнастики.
Матвей подполз ближе.
— А ему можно будет в суде сказать, что он жадный позёр?
— Нет, — сказала я.
— Почему? Это же факт.
— Потому что суд любит формулировки поскучнее.
Алексей кашлянул, скрывая смех. В этот момент в замке повернулся ключ. Игорь. Он вошёл, увидел нас за столом, папки, чай, детей, кота на документах и застыл так резко, что я почти услышала, как у него в голове падает уровень комфорта.
— А это что? — спросил он.
Очень мужской вопрос. Настолько универсальный, что им можно открывать ящики, ловить измены и обнаруживать собственный крах. Я подняла голову.
— Это Алексей. Помнишь? Юрист. Мы разбираем документы по бизнесу.
— Зачем?
— Потому что так захотела моя внезапная страсть к порядку.
Игорь перевёл взгляд на Алексея. Не понравился ему этот взгляд. Совсем. Мужчины моментально чувствуют, когда рядом с женщиной появился другой мужчина, который не играет, не выпендривается и не боится её ума.
— Уже поздно для работы, — сказал Игорь.
— Да? — удивилась я. — А я думала, поздно — это когда мужья возвращаются домой, не объясняя, где были.
Дети дружно замолчали. Алексей встал.
— Думаю, мне пора.
— Нет, — сказала я слишком быстро, сама это почувствовала и потому смягчилась. — То есть… да, конечно. Я вас провожу.
Игорь стоял в коридоре с лицом собственника, увидевшего трещину в заборе. На крыльце Алексей взял папку, посмотрел на меня и очень тихо сказал:
— Не отдавайте ему сейчас ничего лишнего. И не бойтесь его недовольства. Оно не равно силе.
Я кивнула.
— Спасибо.
— И ещё, Алина…
— Да?
— У вас очень хорошие дети.
Я улыбнулась. Устало, но по-настоящему.
— Да. Это лучшее, что я когда-либо сделала с мужчиной.
Когда он ушёл, я ещё секунду смотрела ему вслед. А потом развернулась и пошла обратно в дом, где меня ждал муж с вопросами, на которые у меня наконец-то появились ответы.
Глава 12
Если ревность у мужчины и имеет особый цвет, то у Игоря в тот вечер она была серо-зелёной, как плесень на самоуважении. Он ходил по кухне с видом человека, который очень хочет устроить допрос, но пока не понял, на каком основании. Потому что обвинять жену в общении с юристом в момент, когда сам ты по уши в схеме с любовницей и выводом денег, это всё-таки даже для него звучало бы слегка… самоуверенно. Хотя, справедливости ради, самоуверенности в нём всегда было с запасом.
Я убирала чашки так спокойно, будто мы только что закончили мирный вечер настольных игр. Дети, уловив в воздухе знакомый привкус взрослой беды, быстро исчезли наверху. Только Федор остался. Уселся на холодильник и приготовился морально сопровождать скандал, как древнее проклятие в шерсти.
— Зачем он приходил? — спросил Игорь.
— Я только что сказала.
— Не надо делать из меня идиота.
Я повернулась.
— Поздно. Ты давно справляешься сам.
Он дёрнул щекой.
— Ты специально всё это устраиваешь?
— Что именно? Законную защиту от собственного мужа? Да, Игорь. Очень специально.
— Ты мне не доверяешь.
Тут я даже не нашлась сразу. Просто смотрела на него пару секунд, а потом всё-таки рассмеялась. Не зло. Почти нежно. Так смеются над человеком, который умудрился споткнуться о собственную наглость.
— Господи, — сказала я. — Ты сейчас это произнёс вслух? Серьёзно?
— Алина!
— Нет, правда. Давай зафиксируем момент. Мужчина с любовницей, тайными счетами, левыми фирмами и попыткой увести деньги из семьи стоит на моей кухне и говорит, что это я ему не доверяю. Это уже не двойная мораль, это художественная инсталляция.
Он шагнул ближе.
— Я предупреждаю: если ты решила устроить из этого цирк, тебе же будет хуже.
Вот тут внутри у меня что-то окончательно перещёлкнуло.
Не со звоном.
Не с болью.
С ясностью.
Иногда женщина по-настоящему перестаёт бояться не тогда, когда становится сильнее. А тогда, когда ей становится омерзительно уступать.
— Мне? — переспросила я тихо. — Хуже уже было, Игорь. Это называлось браком с тобой последние полгода.
Он хотел что-то сказать, но в этот момент из коридора донёсся страшный грохот, вопль Матвея, собачий визг и отчаянное:
— НЕСИ ТАЗ!
Мы одновременно рванули туда.
Жозефина. Эта длинная сосиска на лапах каким-то образом добралась до пакета с мукой, который стоял на банкетке, и опрокинула его на себя, на пол и на Федора, который в неподходящий момент решил пройти мимо как моральный авторитет.
Теперь такса носилась по прихожей белая, как призрак неудачной выпечки. Федор сидел в центре бедствия, покрытый тонким слоем муки, и выглядел как русский помещик, которого внезапно присыпало трагедией. Матвей держал в руках таз, Вера снимала происходящее на телефон «чисто для истории», а я поняла, что если сейчас не засмеюсь, то, возможно, укушу кого-нибудь насмерть.
Засмеялась. Сначала я. Потом дети. Потом, к моему полному изумлению, даже Игорь. На секунду это было почти как раньше. Почти. Но «почти» иногда больнее правды. Потому что ты вдруг видишь, что могло бы быть,
