9
После юбилея мир не рухнул. Он просто очень быстро и с удовольствием растащил новости по всем каналам доставки. К утру понедельника половина родни уже знала, что у Игоря «какая-то Марина», дед швырнул в него челюстью, а я, по версии тёти Лиды, «стояла как княгиня на пожаре».
Римма Степановна успела донести сокращённую версию событий до трёх соседок, двух аптекарш и продавщицы мяса. Моя мама позвонила в восемь утра с вопросом:
— Ты жива?
— Пока да.
— А он?
— К сожалению, тоже.
— Ничего. Жизнь длинная.
Вот за что я любила свою мать — она умела поддержать не лаской, а перспективой.
Игорь ночевал в кабинете. Нет, не потому что я устроила высокую драму с выгоном на мороз. До этого я ещё дойду красиво и с логистикой. Просто в тот вечер, после нашей «беседы» и общесемейного позора, мне было физически противно видеть его рядом. Когда человек спит рядом с тобой после того, как пытался тихо увести деньги и жизнь в сторону другой женщины, у него не лицо на подушке, а оскорбление.
Утром я спустилась на кухню первой. И впервые за много лет не стала думать, что приготовить ему на завтрак. Сделала детям сырники — нежные, с ванилью и лимонной цедрой, обжаренные до золотистой корочки, со сметаной и клубничным вареньем. Матвею — какао. Вере — чай с мятой. Себе — кофе такой крепости, что при желании им можно было воскрешать мёртвую волю к жизни. На Игоря я не рассчитывала вообще.
Когда он вошёл, свежевыбритый, злой и невыспавшийся, на столе стояли четыре тарелки. Не пять. Он остановился.
— А мне?
Я подняла на него глаза.
— Что — тебе?
— Завтрак.
— А, — сказала я. — Я подумала, раз ты теперь живёшь в режиме сложных схем и консультаций, то и с едой как-нибудь самостоятельно проконсультируешься.
Вера уткнулась в чай, чтобы не выдать улыбку. Матвей, наоборот, посмотрел на отца с искренним исследовательским интересом.
— Пап, а ты правда нас бросишь?
Наступила тишина. Даже Федор, который до этого вылизывал лапу на батарее, замер.
Игорь побледнел.
— Что за вопрос?
— Ну дедушка сказал, что ты кобель, — честно объяснил Матвей. — А кобели вроде уходят.
— Матвей! — резко сказала я.
— Что? Это зоология.
Я прикрыла глаза.
— Потом обсудим зоологию. Не сейчас.
Игорь сел за стол напротив детей и, кажется, впервые за всё время по-настоящему испугался. Не меня. Не скандала. А того, что история уже вышла из уютной взрослой зоны, где можно манипулировать словами. Дети услышали. Дети увидели. Дети сделали выводы.
— Я вас не бросаю, — сказал он, глядя на сына. — Слышишь? Это всё… сложно.
— Ненавижу слово «сложно», — вдруг произнесла Вера. — Оно всегда значит, что кто-то сделал гадость, а говорить честно не хочет.
Я медленно повернулась к дочери.
— Вера…
— А что? — Она посмотрела на меня огромными зелёными глазами. — Это же правда.
Да. Правда. Жестокая, ясная, детская.
Игорь открыл рот, потом закрыл. Потому что спорить с ребёнком, который вдруг оказался умнее тебя, всегда особенно трудно.
Он встал.
— Я опаздываю.
— Конечно, — сказала я. — Мир ведь не может обойтись без твоих важных встреч.
Когда за ним закрылась дверь, дети молчали ещё пару секунд. Потом Матвей осторожно спросил:
— Мам, мы бедные?
Вот это был удар. Сердце у меня сжалось так, что стало больно.
— Почему ты так решил?
— Ну… если папа прячет деньги, значит, их мало? Или он не хочет с нами делиться? Или мы теперь будем жить хуже? Или дом продадут? Или Федю кому-то отдадут? Потому что если Федю отдадут, я лично уйду в криминал.
Я пересела к нему ближе и взяла его лицо в ладони.
— Послушай меня очень внимательно. Ни ты, ни Вера, ни Федя, ни даже Жозефина никуда не денетесь. Ясно?
— А папа?
Я выдержала паузу.
— А папа сейчас сам решает, кем он хочет быть. Но это его выбор, не ваш.
Матвей кивнул, хотя, конечно, понял не всё. Вера поняла всё слишком хорошо и потому просто спросила:
— Ты его разлюбила?
Я посмотрела в окно. За стеклом было обычное утро. Машины. Небо. Чужие люди с пакетами. Так странно, как внешний мир продолжает быть нормальным, когда у тебя внутри идёт снос несущих стен.
— Знаешь, — сказала я, — я сейчас больше всего разлюбила врать себе.
Глава 10
Развод, как выяснилось, начинается не с заявления. Он начинается с инвентаризации.
С того дня я жила в режиме человека, который одновременно печёт тарталетки с заварным кремом, контролирует поставку сливок, ищет детский реквизит для школьного спектакля и собирает доказательства того, что собственный муж решил по-тихому провернуть финансовое исчезновение.
Это очень бодрит. Особенно если в твоей жизни внезапно появляется Алексей Руднев с привычкой говорить спокойно и по делу.
Мы встретились ещё дважды за неделю. Первый раз — у него в офисе, где всё было в серых, графитовых и деревянных оттенках, пахло бумагой, кофе и мужской собранностью. Второй — вечером в маленьком ресторане рядом с его работой, куда я приехала после адского дня в кондитерской и чувствовала себя не женщиной, а эмоционально потрёпанным наполеоном.
Он уже ждал меня. Без пафоса. Без липкой обходительности. Без этой мужской манеры сразу лезть с сочувствием так, будто у женщины в беде автоматически отключается мозг и включается потребность в спасителе. Именно поэтому рядом с ним мне неожиданно становилось легче дышать.
— Вы выглядите уставшей, — сказал он, когда я села.
— Спасибо, я стараюсь, — ответила я. — Это мой новый образ. Называется «жена, которую хотели обнулить, но она, к сожалению, грамотная».
Он хмыкнул.
— Уже лучше. В прошлый раз вы были похожи на человека, который собирается либо подать в суд, либо закопать кого-то под гортензией.
— Не исключаю, что совмещу.
Нам принесли чай, и я, впервые за последние дни, почувствовала, что хоть что-то во всём этом хаосе поддаётся структуре. Алексей аккуратно разложил передо мной папки.
— Я проверил то, что смог. Деньги действительно выводились. Не все, но значительная часть. Кроме того, есть проект соглашения, по которому в случае развода ваш муж остаётся с ликвидными активами, а вам достаётся доля в бизнесе с нагрузкой и обязательствами.
— То есть мне — красивый, уставший труп предприятия?
— Если грубо — да.
— Прекрасно. Как романтично.
Он подвинул мне ещё один лист.
— Есть и хорошая новость.
— После всего этого фраза «хорошая новость» звучит почти неприлично. Какая?
— Он недооценил вас в документах. Очень сильно. Многие ключевые решения фактически принимали вы. У нас есть переписка, согласования, подписи,
