взвился старик. — Я тебя ею усыновлю обратно?
Все ахнули. Я — почти засмеялась. Жозефина гавкнула. Барон поддержал с забора, как хор. И тут произошло то, что потом в семье пересказывали всем, включая дальних родственников в Воронеже и двоюродную тётю в Израиле.
Дед в ярости слишком резко дёрнул челюстью. Вставной челюстью.
Челюсть выскочила. На секунду повисла в воздухе, как самостоятельное политическое заявление. Потом дед, не растерявшись ни на миг, выхватил её, размахнулся и швырнул в Игоря.
Не чтобы покалечить. Чтобы обозначить отношение.
Челюсть ударила мужа в лоб и упала в траву.
Наступила тишина такой плотности, что её можно было складывать в банки.
Первой согнулась пополам от смеха тётя Лида. За ней хрюкнул Денис. Потом не выдержала мама. Потом я. Стояла, смотрела на мужа, в которого только что прилетела вставная челюсть его собственного деда, и смеялась так, что у меня слёзы потекли по щекам.
Игорь стоял красный, униженный, взбешённый и совершенно не готовый к тому, что его падение начнётся с зубного протезирования.
— Это уже слишком! — заорал он.
— Нет, — сказала я, вытирая слёзы. — Слишком — это твои консультации на стороне. А это… это просто семейная реакция.
— Папа, — укоризненно протянула моя свекровь.
— Чефо? — тот пожал плечами и, кряхтя, поднял с травы свое оружие перевоспитания потомков. — Этому охламону все одно, шо в лоб, шо по лбу.
Глава 8
Скандал после челюсти стал уже не просто неизбежен. Он стал официально благословлён старшими поколениями.
Детей, правда, пришлось срочно увести в дом, потому что даже у нашей семьи имелись слабые попытки сохранить психику несовершеннолетних. Хотя, судя по восторженным лицам Веры и Матвея, поздно было уже примерно минут пятнадцать назад.
— Мам, — прошептал Матвей, пока я заводила их в кухню, — это теперь считается оружием?
— Что именно?
— Дедушкина челюсть.
— Нет. Это считается аргументом.
Вера села на табурет и очень серьёзно сказала:
— Я думаю, папа всё-таки сделал что-то очень плохое.
Я опустилась перед ней на корточки.
— Да, солнце. Похоже, сделал.
— Ты из-за этого плакать будешь?
Вопрос был задан так прямо, что у меня на секунду перехватило горло.
— Может быть. Но не сегодня.
— Хорошо, — кивнула она. — Сегодня ты победила.
Господи, дети иногда видят всё настолько точно, что взрослым остаётся только завидовать.
На кухне Жозефина уже успела стащить с блюдца кусок ветчины и теперь ела его под столом с видом человека, который не вмешивается в семейные конфликты, но использует их максимально эффективно.
Федор, которого мы зачем-то взяли с собой в переноске — потому что дети ныли, а дед хотел его «для настроения», в этот момент сидел на подоконнике и наблюдал за происходящим с тем царственным презрением, какое бывает только у котов и некоторых бывших императоров.
Снаружи доносились голоса.
Громкие.
Резкие.
Взрослые.
— … я не позволю устраивать цирк! — визжала свекровь.
— Поздно, Галя, цирк уже приехал, — отрезала тётя Лида.
— Тамара, вы довольны, да⁈
— Лично я? Сейчас — да.
— Это всё ваши намёки! Ваше воспитание!
— Моё воспитание тут как раз ни при чём. Это ваш сын решил, что семья — это черновик.
Я почти видела это через стену. Игорь наверняка бесился. Галина Петровна защищала его инстинктивно и бездарно. Мама моя, наоборот, вошла в тот редкий возрастной раж, когда женщина уже никого не боится, всё умеет формулировать и знает цену мужской чепухе лучше нотариуса.
Через несколько минут дверь кухни распахнулась. Вошёл Игорь. Один. Выглядел он так, будто прошёл через позор, старика, протез и частичное крушение самолюбия. Впрочем, так и было.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
— Здесь? — спросила я. — Или ты хочешь вывести меня к яблоне, как более камерную декорацию для вранья?
Он стиснул зубы.
— Не начинай.
— А кто у нас вообще сегодня начинал, напомни?
Он оглянулся на детей.
— Выйдите, пожалуйста.
— Нет, — сказала Вера.
Мы оба уставились на неё. Она сидела прямая, тоненькая, с заострившимся детским лицом и упрямством, которое досталось ей и от меня, и, к сожалению, от него.
— Это и нас касается, — произнесла она.
Матвей кивнул.
— Да. Мы тоже семья. И Жозефина.
Такса, услышав своё имя, высунулась из-под стола с куском ветчины во рту.
Игорь провёл рукой по лицу.
— Я не могу это обсуждать при детях.
— Зато делать — мог? — спросила я.
Он открыл рот, закрыл. Потому что ответа на это не существовало.
Я встала.
— Хорошо. Дети останутся здесь. Мы выйдем в маленькую гостиную.
Уже в гостиной, когда дверь закрылась, он заговорил быстро, зло, сбивчиво — как все люди, которые не готовы к тому, что их поймали не на подозрении, а на факте.
— Между мной и Мариной ничего такого нет.
— Конечно, — кивнула я. — Просто ты выводишь через неё деньги, звонишь ей на семейном празднике и говоришь, что сам решишь, когда скажешь жене. Совершенно платонический инвестиционный климат.
— Ты следила за мной?
— Нет. Ты просто обнаглел.
Он шагнул ближе.
— Алина, послушай меня. Это временная схема. Я хотел сначала всё устроить, а потом объяснить.
— Что именно? Что ты заранее прячешь деньги? Или что собирался оставить меня дурой с детьми и сказкой о сложных финансовых обстоятельствах?
Он замер. И вот тут я увидела это.
Не раскаяние.
Не стыд.
Расчёт.
Он сейчас лихорадочно думал не о том, как больно мне сделал, а о том, сколько именно я успела узнать.
Это было хуже измены. Гораздо хуже. Потому что измена ещё может быть слабостью. Подлостью, похотью, эгоизмом — чем угодно, но иногда хотя бы хаотичной. А когда человек планирует, просчитывает, оформляет, переводит, прячет и при этом каждый вечер ест с тобой за одним столом — это уже не страсть.
Это архитектура предательства.
— Ты рылась в моих бумагах? — спросил он наконец.
Я рассмеялась.
— Боже, какая поразительная мужская логика. Тебя поймали на попытке обобрать семью, а ты страдаешь, что жена неуважительно посмотрела в документы.
— Не переворачивай!
— А что, правда глаза режет?
— Да ты вообще не понимаешь, как это всё работает!
— Прекрасно понимаю. Ты решил, что я удобная. А удобных женщин мужчины любят обнулять заранее — вдруг потом предъявят счёт.
Он побагровел.
— Я всё это делал в том числе для нас!
— Не смей, — сказала я очень тихо. — Не смей даже пытаться заворачивать своё свинство в слово «мы».
В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату бесшумно протиснулся Федор. Сел. Посмотрел на Игоря. И громко, выразительно чихнул.
Я закрыла глаза на секунду.
— Даже кот тебя осуждает.
Глава
