class="p1">Я стоял в темноте кухни, сжимая край подоконника так, что пальцы онемели. Внизу, во дворе, замерла тачка Тима — чёрная, блестящая. Настоящая крепость на колёсах, за стёклами которой сейчас происходило то, что медленно выжигало мне лёгкие.
Почти сразу, как они припарковались, водительская дверь открылась. И из неё вышел рослый мужик в темной куртке — личный водитель Самойловых. Тим за руль не садился, статус не тот, да и зачем напрягаться, когда есть прислуга? Водитель огляделся по сторонам, достал сигарету и, отойдя на пару метров, щёлкнул зажигалкой. Его полное равнодушие к тому, что происходит внутри машины, бесило ещё больше.
Прошло пять минут, десять, но пассажирская дверь так и не открылась. Двор постепенно погружался в вязкую темноту, зажигались редкие тусклые фонари, а эта черная машина всё стояла, мерно урча двигателем.
— Твою мать, Самойлов, — прохрипел я, чувствуя, как во рту становится горько от желчи. — Просто высади её. Дай ей уйти домой.
Водитель выкурил вторую сигарету, потом третью. Для него это была просто долгая смена, лишний час, за который ему заплатят сполна, пока сынок хозяина играет в "любовь" на заднем сиденье. А я всё стоял у окна, как приклеенный. Ноги затекли, спина ныла, но я не мог отойти. Каждая минута ввинчивалась в мозг раскалённым шурупом.
Тонировка была глухой, как бетонная стена. Я не видел ни её лица, ни его рук. Но воображение рисовало картины одну паршивее другой. Вот он наклоняется к ней, шепчет ту самую херню про "нормальную жизнь", которую она так хочет вернуть. А Ника... Ника, сидит там, в замкнутом пространстве с этим подонком, и не убегает.
— Сука, — я ударил кулаком по раме, не отрывая взгляда от машины. — Ну давай же, Ника. Выходи.
Я зажмурился на секунду, до боли в глазах. Смотреть на это — всё равно что добровольно глотать битое стекло. Но я стоял и смотрел. Потому что эта её улыбка… она стоит того, чтобы я сдох прямо здесь. Если бы Самойлов был нормальным, если бы он реально любил её, а не играл в спасателя, я бы своими руками, подтолкнул Нику к нему. Собрал бы её вещи, проводил до машины и закрыл дверь. Я бы отдал её не раздумывая, но я же вижу, как Тим на неё смотрит. Как на новую тачку, которую хочется объездить. Он ей сердце в пыль сотрёт. Снова.
Прошёл почти час, когда габаритные огни машины мигнули. Водитель встрепенулся, быстро выбросил очередной бычок и шагнул к дверям, готовый исполнять свои обязанности. Дверь медленно открылась. Я подался вперёд, едва не вписавшись лбом в стекло. Ника вышла, на секунду замерев, и заглядывая обратно в салон, будто не хотела обрывать этот момент.
Спустя ещё пару минут щёлкнул замок. Подойдя к двери кухни, я остановился на пороге, наблюдая как она стаскивает кроссовки, и чувствовал, как внутри меня что-то медленно подыхает. Запах дорогого одеколона, и кожаного салона Тима ударил в нос.
Ника была в своих обычных широких джинсах и огромном худи, которое скрывало её фигуру, но даже этот кокон не спасал от ощущения, что её только что касались чужие взгляды, чужие слова, и обещания. Она выглядела... живой. Слишком живой для этой квартиры.
— Есть будешь? — спросил я, привалившись плечом к косяку.
Голос прозвучал хрипло, будто я всю смену на стройке орал на прораба, а не молча стоял у окна три часа. Ника замерла, поправляя волосы, и на её губах всё ещё держалась эта дурацкая, светлая улыбка. Она всё ещё была там, в той тонированной тачке.
— Нет, Ян, спасибо. Мы… я не голодна. — она подняла на меня глаза, и эта влюблённая полуулыбка погасла, сменившись чем-то виноватым.
— Ладно, — произнёс, отворачиваясь обратно в темноту кухни.
Зашёл и уставился на свои руки, грязные под ногтями, с незаживающими ссадинами от кирпичей. Контраст с холеными пальцами Самойлова, которые, небось, пахнут парфюмом, был просто издевательским. Ника прошла в ванную, и зашумела вода. Она смывала с себя этот день, а я стоял в темноте сжимая челюсти так, что в ушах звенело.
— Сука… — выдохнул едва слышно, закрывая глаза.
За стеной коротко и требовательно звякнул её телефон. Одно уведомление, второе, третье. Наверняка Тим строчит, о том, как скучает или какую-нибудь ещё ванильную херню, от которой у неё сердце в пятки уходит.
Я сел на табуретку, вытащив из кармана пачку сигарет, но тут же отбросил её. Желание закурить сменилось пустой, ледяной апатией. Не хотелось ни дыма, ни движений — вообще ничего.
Ника вышла из ванной минут через десять, посвежевшая, в домашней пижаме. Она заглянула на кухню, остановившись в дверях, словно боясь войти.
— Ян… ты злишься? — её голос прозвучал мягко, почти невинно, и от этого стало ещё паршивее.
— Нет, Ник. С чего бы? — поднял взгляд, и в темноте мои глаза, наверное, казались совсем чёрными. — Просто устал.
Ложь была такой жирной и явной, что я едва не подавился собственными словами. Между нами росла стена, выше любого небоскрёба.
* * *
В школе было душно, а в голове набатом стучало вчерашнее. Я весь вечер молчал, глядя, как Ника с надеждой в глазах строчит ответки этому уроду.
На перемене не выдержал. Воздуха в классе не хватало, а наблюдать за Тимом и Никой было невыносимо. Ушёл в туалет, потому что ещё минута — и я бы вцепился Самойлову в глотку прямо при учителе.
Заперся в последней кабинке, прислонившись лбом к холодному кафелю, и старался не поддаться желанию, нахуй разбить себе голову об эту плитку, чтобы просто выключить мысли. Дверь в туалет с грохотом распахнулась. Вошли двое — по голосам сразу узнал Стаса и Диму из параллельного. Они не знали, что я здесь, или им было насрать.
— Да я тебе отвечаю, Соколов просто дрессированный пёс, — заржал Стас, включая воду. — Видел его харю? Ходит как побитый. Почти два метра бесполезного мяса.
— Куколд натуральный, — подхватил второй. — Ссаный терпила, а Ника — шлюха породистая. Сначала под Яна легла, чтобы от папаши сбежать, теперь к Тиму липнет, потому что у того бабки и связи. А Соколов чё? Сидит, сопли жуёт, пока его бабу на глазах у всех окучивают. Жалкое зрелище.
Шлюха.
Я вылетел из кабинки так, что дверь с грохотом ударилась о соседнюю. Парни подпрыгнули, Стас едва не выронил телефон. В их глазах на секунду мелькнул животный ужас — они увидели перед собой не терпилу, а того самого Яна, которого боялись уже много лет, до всей этой
