завывая, влетает в холл. За ним несется с десяток разномастных кошек, которые начинаю скакать по стойке и мебели. Сторож включает верхний свет и плюхается на диван.
– Ну все, белка пришла в кишлак! – ставит диагноз Марь Петровна.
Берет чашку с корвалолом и отправляется к страждущему.
– Что у нас плохого?
Сторожа на стоянке у нас не задерживаются. И это несмотря на хорошую зарплату, неофициальную поддержку теневых кругов и непыльную работу. Ведь посторонних на территории комплекса фактически нет. КП все-таки.
Выпив лекарство, сторож, о лоб которого вполне можно ломать кирпичи, не волнуясь о состоянии мозга, истерически всхлипывает, пускает носом пузыри и указывает в направлении стоянки:
– Там!
Охрана переглядывается, берет дежурный фонарь и отправляется на место происшествия. Минут через двадцать возвращаются в еще более мрачном настроении.
– Ну?!
– Мужики! – Сторож в искреннем жесте прикладывает руки к левой стороне обширной груди и преданно смотрит на меня. – Вот те вот! Спать собрался, думаю, дай еще раз обойду. Пошел. Слышу, кошки орут. Ну, думаю, весна...
– Осень! – вяло подсказывает боровичок.
– Ну! Смотрю: девчонка стекло лобовое на Ниссане моет. Ну, думаю! Да…
– Чего да-то, чего не так? Мыла плохо?
– Да я откуда знаю! Подхожу, странная какая-то. В белых носках. Говорю: «Ты чего здесь, мать твою?» И тут!
– Что тут-то?! Она тебя ведром огрела что ли?
– Что, что! – взрывается сторож – Она посмотрела на меня, рукой так махнула, и все.
– Что все-то?
– Что, что? Исчезла.
– Точно, белая горячка. Пить надо меньше. А еще на работе, – зевает Марь Петровна. – Вам там собаку надо завести, а то вы с пьянкой своей все с ума на стоянке посходили. Куда только ваши смотрят?
– Уволюсь, – мрачно говорит сторож, нахмурив кустистые брови. – Предупреждали ведь. Не верил. Ну его все в... А кошки тогда откуда?!
Кошки – бич комплекса. Кто только умудряется их прикормить? Из всех соседних деревень сбегаются. Гоняем вертких тварей. А как они кучно за ним бежали, а?! Так, стоп. Только этих мыслей мне на сегодня еще не хватало. Усаживаюсь за стол и таращусь в бумаги. Ничего не соображаю. Решено, тридцать минут сплю, а потом... И вот, когда я уже проваливаюсь и все тело охватывает приятная истома... На меня кто-то смотрит. Резко открываю глаза. Повиснув на стойке, умильно улыбаясь всеми своими белыми зубами, подперев небритую щеку кулаком и покачиваясь, стоит «Никогда так не было». Он посылает мне воздушный поцелуй и басит:
– Девки, я пришел похрустеть капустой. Номер дайте, а? Спать охота. Птички вы мои синекрылые.
И кто только установил, что в университетах не проходят ненормативную лексику?!
Уже утро. Сквозь светлые жалюзи робко пробивается сырой осенний свет. Стою на крыльце, кутаюсь в Марьину кофту. Почему-то последние часы смены всегда даются мне с трудом. Начинает давить спящая сном праведников гостиница. Кажется, что я чувствую запах дыхания всех постояльцев одновременно. На стоянке сторож забыл выключить прожектор, и ненужный свет нелепо смотрится в голубоватой дымке. Кабриолета нет. Когда только Квася успела смыться? Местная дворняга подбегает ко мне, услужливо заглядывая в глаза и радостно виляя хвостом. Но до завтрака еще далеко и объедков у меня нет. Хлопает дверь. Кого это понесло в такую рань? Девочки-близнецы в светлых спортивных костюмах. Волосы собраны в балетные шишечки, улыбаются мне приветливо. С отцом. Значит, мать спит. Смотрю им вслед. Бегут, выбрасывая тонкие породистые ножки. Влажные асфальтовые тропинки, белые бордюры. Три неторопливо удаляющихся силуэта. Я очень люблю свою работу, хотя иногда лучше бы и не знать оборотной стороны медали.
ГЛАВА 12
Комплекс оформлен в псевдопатриархальном стиле: громадные цементные вазоны выкрашены в белый цвет, белые массивные перила и смотровые площадки украшены тяжелыми шарами. Поздние осенние цветы выступают яркими всплесками на этом великолепии. Агроном у нас прекрасный – гордость комплекса. Слышу далекие, но неуклонно приближающиеся шорохи метлы. Дворники вышли на уборку вверенной территории. Скоро придет автобус с первой сменой горничных, и жизнь начнется сначала. Всегда привлекала идея начала жизни с чистого листа. Она вселяет в нас надежду на то, что после самых тяжелых испытаний приходит исцеление и обновление. Подобно Фениксу, восставшему из пепла, мы все-таки можем восстановиться после потерь и неудач, став сильнее и мудрее. Вера в возможность перерождения дарит нам силы двигаться вперед, даже когда кажется, что все потеряно. Напоминая, что жизнь, подобно траве, всегда пробивается сквозь самый твердый камень.
В холле меня встречает умытая, свежая, как майская роза, Марь Петровна. Никаких тебе припухлостей и красных глаз. Что значит высший пилотаж и опыт! А вот боровички изрядно помяты сегодня. Им досталось. Проковыляла, гремя ведром, тетя Паша, уборщик цоколей и холлов. Надо проследить, чтобы она сначала вымыла нашу комнату отдыха, а потом уже общественный туалет. Ей-то все равно. А мне нет. Дружно погогатывая, вываливаются из лифта родиковские иностранцы. Зойки с ними нет. Хоть бы успела, дурища, до прихода начальства удрать к себе в бухгалтерию. Интересно, охрана доложит о ее маленьких дамских слабостях? С иностранцами все ясно: спорт и здоровье на первом месте. Все бегут. Догонят они близняшек с отцом или нет? Подходит тетя Паша и брезгливо швыряет на стойку крупную серьгу, которая нешуточно блестит в утренних лучах. Заношу находку в журнал. Тетя Паша расписывается. За находку положены премиальные. Все учитывается и суммируется. Есть среди наших работников такие, что могут ходить целыми днями по закуткам и дорожкам, пытливо всматриваясь под ноги.
– Почему объяснительные не пишем? – даже голос у Марьи Петровны без хрипотцы. А ведь утренний кофе еще не выпит. Без объяснительных на планерку лучше не ходить. Оставят после работы, а там и автобус уйдет.
Боровички достают по листу, высунув кончики языков, начинают строчить. Да уж. Они и в самом деле у нас двое из ларца. Вот интересно, а с женами они как общаются, совместно? Что-что, а после работы в комплексе каждый служащий может написать любую объяснительную на заданную тему. Даже куда дели луну.
В ресторане гремят кастрюли. Уж сегодня-то я надеюсь на вкусный завтрак!
–Том, – боровичок заглядывает мне в глазах и, такое впечатление, что готов по- собачьи завилять хвостиком. – Как пишется: «обриченный» или «обреченный»?
– Через «е», – не отвлекаясь от собственной писанины, говорю я. – А кого обрекли-то?
Боровичок конфузливо пожимает плечами.
