не обязана затыкать собой. Слышишь?
Она кивнула.
Но я знала:
эти слова только начало.
Настоящая работа впереди.
Вырвать из дочерей ту страшную мужскую логику, что если тебя предали, значит, ты была недостаточно красивой, тонкой, молодой, правильной.
И эта работа, возможно, окажется труднее любого суда.
--
Глава 16
Милана снова позвонила ночью.
Я уже начала узнавать этот ритм: когда в ее жизни что-то происходило с участием Гордея, это почти всегда случалось либо поздно вечером, либо ночью, когда уставшая женщина с младенцем на руках особенно уязвима и меньше всего способна думать жестко.
— Он хочет, чтобы я переехала, — сказала она без приветствия.
— Куда?
— В дом за городом. В какой-то новый. Говорит, там будет тише, безопаснее, воздух лучше для ребенка.
Я села на кровати сразу.
— Ты согласилась?
— Нет. Пока нет.
Пока.
Это “пока” мне не понравилось мгновенно.
— Почему он так торопится?
Милана долго молчала.
— Потому что у мамы давление.
Потому что Даниил с ним чуть не сцепился.
Потому что он сказал, что здесь я делаю из сына “дворового ребенка”, а он хочет для него нормальную среду.
Я закрыла глаза.
Нормальная среда.
У Волка всегда была идеальная лексика для захвата.
— Что за дом? — спросила я.
— Не знаю. Даниил сказал, это один из объектов, которые его фирма строила под чужое имя. Типа коттедж, лес, охрана. Все красиво.
На этом месте я вдруг насторожилась сильнее.
— Подожди. Даниил строил дом для Гордея?
— Не лично для него. Через фирму. Он не сразу понял, чьи это деньги и кому в итоге все уйдет.
Интересно.
Очень.
— И что Даниил говорит сейчас?
— Что если я туда поеду, обратно потом могу уже не выбраться нормально.
Я встала, подошла к окну.
Во дворе было темно.
Светил один фонарь, и в его круге кружился мокрый снег.
— Он прав, — сказала я.
Милана выдохнула дрожаще.
— Влада, я больше не понимаю, где у него заканчивается забота и начинается клетка.
— Там, где решения перестаешь принимать ты.
Пауза.
Потом она тихо сказала:
— Тогда, наверное, клетка уже началась.
Мне нечего было возразить.
— Где Даниил сейчас? — спросила я.
— У мамы. Он почти не уходит. Работает с телефона и ездит туда-сюда.
— Хорошо.
— Хорошо? — переспросила она с нервным смешком. — Да он скоро с ума сойдет. Говорит, если Волк еще раз сюда приедет и будет командовать, он ему шею свернет.
На секунду я даже представила эту сцену.
И почему-то не ужаснулась сразу.
Наверное, потому что часть меня слишком давно хотела, чтобы кто-то наконец посмотрел на Гордея не снизу вверх, а как на человека, которого можно остановить хотя бы теоретически.
— Передай брату, что если он свернет Гордею шею, Гордей выиграет окончательно, — сказала я. — Ему нужен не герой, а умный противник.
Милана молчала.
Потом совсем тихо:
— Вы ему нравитесь.
Я даже не сразу поняла смысл.
— Что?
— Даниил. Вы ему нравитесь.
Меня будто холодной водой окатило.
— Не говори ерунды.
— Это не ерунда. Он, когда вы уехали тогда от мамы, сказал: “Вот это женщина. Ее бы не сломали, если бы не били в самое живое”.
Я села обратно на подоконник.
Господи.
Как не вовремя.
Как бессмысленно.
Как опасно.
— Милана, твой брат сейчас мне нужен не как мужчина, а как человек, который способен держать голову рядом с тобой. Не перепутай.
— Я не перепутала, — сказала она неожиданно спокойно. — Просто вам, наверное, давно никто не говорил о вас так, чтобы в этом не было жалости.
И вот тут она попала.
Слишком точно.
Слишком женски.
Потому что да.
Последние месяцы обо мне либо говорили как о проблеме, либо как о функции, либо как о жертве.
И мысль, что где-то за всем этим есть мужской взгляд, в котором нет снисхождения, внезапно отозвалась чем-то теплым и очень неуместным.
Я тут же задушила это внутри.
— Вернись к главному, — сказала я. — Ты в этот дом не едешь.
— Хорошо.
— И если он снова приедет — звони сразу.
— А если он будет с ребенком ласковый, спокойный и убедительный?
Я горько усмехнулась.
— Именно тогда и звони.
--
Глава 17
Официальное уведомление об отстранении пришло мне в понедельник.
Не увольнение.
Не конец.
Пока.
“На период внутренней проверки”.
“До выяснения обстоятельств”.
“В целях сохранения спокойной рабочей обстановки”.
Все те прекрасные фразы, которыми систему насилия маскируют под административную взвешенность.
Я сидела в кабинете главврача и слушала это как чужую биографию.
— Влада, пойми, — говорил он, разводя руками. — Я сейчас не решаю вопрос твоей вины. Но обстановка слишком нервная, вокруг много разговоров...
— Вокруг моей работы или вокруг моей семьи? — спросила я.
Он отвел взгляд.
— Не ставь так.
— А как ставить? Удобно?
Главврач тяжело выдохнул.
— Я понимаю, что тебе больно.
— Нет, — сказала я тихо. — Вы понимаете, что вам страшно. Это разное.
Он промолчал.
И этим признал все.
Когда я вышла на улицу, у меня не дрожали руки.
Не темнело в глазах.
Даже плакать не хотелось.
Странно устроена психика.
Сначала думаешь, что потеря работы станет одной из самых страшных точек.
А когда она приходит, внутри уже столько разрушенного, что новый удар ложится не в мягкое место, а в броню, которая начала собираться на ожогах.
Я позвонила матери.
— Отстранили, — сказала.
— Надолго?
— Пока “разбираются”.
— Хорошо.
Я даже остановилась посреди парковки.
— В каком месте это хорошо?
— В том, что теперь все открыто. Прятаться им сложнее.
Да.
Черт возьми.
Она была права.
С этого момента удар по моей профессии больше нельзя было делать вид, будто это “просто забота об этике”.
Он становился частью общей схемы.
Следующим позвонил Гордей.
Удивительное чутье у него было на мои падения. Или просто хорошая система докладов.
— Слышал, у тебя сложности на работе, — сказал он так, словно мы были знакомыми, а не людьми, стоящими по горло в крови друг друга.
— Какой ты осведомленный.
— Влада, давай без этого.
— Нет, Волк. Давай как раз с этим.
Он выдохнул в трубку.
— Я не имею отношения к внутреннему решению роддома.
— Конечно.
— Но теперь ты хотя бы должна понять, о чем я говорил.
— О чем? Что без тебя мир грубый?
— О том, что тебе не нужно дергаться. Я могу решить вопрос. С работой. С жильем. С деньгами. С детьми. Все можно привести в порядок.
Я закрыла глаза.
Вот так.
Не “прости”.
Не “я виноват”.
Не “что мне сделать”.
Я могу решить.
Как же он не понимал, что именно это во
