мне теперь и убивает последние остатки страха перед его величием.
Когда один человек слишком ясно озвучивает себя как центр всех решений, в какой-то момент любая живая часть в тебе начинает хотеть только одного — выйти из его орбиты любой ценой.
— Нет, — сказала я.
— Влада.
— Нет.
— Ты даже не дослушала.
— А мне больше не нужно слушать мужчину, который сначала рушит мне жизнь, а потом предлагает услуги по ее ремонту.
Он замолчал.
И в этой паузе я впервые услышала не просто злость.
Уязвленное мужское самолюбие.
Его действительно бесило, что я перестаю реагировать на главный его наркотик — всемогущество.
— Ты очень пожалеешь, — сказал он тихо.
Я улыбнулась.
Даже самой себе удивительно спокойно.
— Уже нет.
И отключилась.
--
Глава 18
Старшая дочь сорвалась первой.
Не Поля, хотя я боялась именно за нее.
Не Тася, хотя та все принимала слишком внутрь.
А Мира.
Это случилось в обычный вторник.
Самым бытовым, унизительным образом.
Я варила вечером макароны на новой маленькой кухне, Поля раскладывала куклам салфетки на полу, Тася сидела над математикой, а Мира пришла из школы позже обычного.
Бросила рюкзак в коридоре.
Сняла куртку.
Прошла мимо нас с белым лицом.
— Мира? — окликнула я.
Она обернулась.
И я сразу увидела — что-то случилось.
— Что? — спросила я.
Мира стояла посреди кухни, высокая, еще угловатая, с отцовской прямой линией плеч и моими глазами, в которых сейчас уже плескалось что-то острое, обжигающее.
— Мне сегодня сказали, что мой папа сделал сына с молодой любовницей, потому что мама слишком жирная и старая, — произнесла она очень ровно.
У меня мир сжался в точку.
Поля подняла голову от кукол.
Тася застыла с ручкой в руке.
Я поставила кастрюлю мимо конфорки и чудом не уронила.
— Кто? — спросила я.
— Какая разница? В школе. На лестнице. Две девочки из одиннадцатого. Они не знали, что я слышу.
Мой рот пересох мгновенно.
Не от унижения уже.
От желания кого-нибудь убить.
Мира вдруг шагнула к столу и смахнула со стола чашку.
Та разлетелась об пол.
Поля вскрикнула.
— Я ненавижу его! — закричала Мира.
И тут же, не дожидаясь ничьей реакции: — И тебя тоже иногда! За то, что ты столько лет делала вид, что у нас нормальная семья!
Вот это было уже по-настоящему.
Не обида.
Не подростковый драматизм.
Живая ярость ребенка, которого предали оба мира сразу.
Я могла бы одернуть.
Могла бы сказать “не смей”.
Могла бы влепить ей пощечину, как делали с нами иногда наши матери, когда не выдерживали чужой правды из уст детей.
Но я вдруг увидела в ней себя.
Не сегодняшнюю.
Ту молодую, которая когда-то тоже молчала о многом, потому что боялась пошатнуть красивую конструкцию семьи.
Я подошла к ней медленно.
Осколки хрустели под тапками.
— Имеешь право, — сказала я тихо.
Мира замерла.
— Что?
— Иметь право злиться и на него, и на меня. Но только давай злиться честно. Не в одиночку.
И в этот момент она сломалась.
Разревелась.
По-настоящему.
С хрипом, с детским задыханием, в которое подростки обычно не возвращаются, если их не довести до края.
Я обняла ее, большую уже, почти взрослую, и почувствовала, как она вцепилась в меня руками так, будто собиралась удержаться за последнюю стену.
Поля тоже начала плакать.
Тася — просто закрыла лицо ладонями.
Мы стояли посреди маленькой кухни втроем, потом вчетвером, среди разбитой чашки, сырого пара над кастрюлей и детских тетрадей, и я думала только об одном:
Гордей не просто изменил мне.
Он запустил яд в кровь моих дочерей.
В их женское взросление.
В их будущий взгляд на себя.
И именно за это я, возможно, никогда не прощу его до конца.
Даже если однажды смогу перестать жить этой войной ежедневно.
--
Глава 19
Через два дня после срыва Миры в квартиру пришла тетка Гордея.
Нина Павловна.
Старая семейная гадюка.
Та самая, что на всех свадьбах, похоронах и днях рождения говорила с видом патриарха, хотя по факту всю жизнь жила при чужих деньгах и чужой власти, компенсируя это правом резать женщин словами.
Я открыла дверь и уже по ее лицу поняла: сейчас будет грязь, упакованная в житейскую мудрость.
— Можно? — спросила она.
— Нельзя.
Она подняла брови.
— Я к девочкам.
— Тем более нельзя.
Нина Павловна усмехнулась краем рта.
— Ты совсем уже берега потеряла.
— Удивительно, как быстро люди из семьи Волкова начинают говорить о берегах, как только им перестают открывать ногой дверь.
Она, конечно, вошла бы, если бы я не стояла жестко.
Но я стояла.
— Влада, — сказала она тоном старшей родственницы, вынужденной говорить с дурой. — Я пришла не ругаться. Я пришла как женщина к женщине.
Я чуть не застонала.
Хуже этого захода только фраза “я тебе как мать скажу”.
— Тогда говорите быстро.
— Ты разрушаешь жизнь девочкам, — начала она. — Мужчины... да, бывают слабы. Бывают глупы. Но умная жена не вываливает все наружу, а собирает дом обратно.
Я посмотрела на нее и вдруг отчетливо вспомнила себя двадцатипятилетнюю.
Как на одной из семейных посиделок я слушала эту же тетку, рассуждающую о том, что “женщина должна сглаживать”.
Тогда мне казалось, что это просто поколенческое брюзжание.
Теперь я видела систему:
слабость мужчины всегда обслуживается жертвенностью женщины.
И называется мудростью.
— А если муж завел сына на стороне? — спросила я.
— Значит, ему чего-то не хватило.
Вот.
Все.
Прямо.
— Чего? — спросила я.
Она посмотрела на меня без тени стыда.
— Мужского продолжения. Женщина должна понимать такие вещи.
У меня даже смеха не осталось.
Только лед.
— Идите к черту.
— Не груби старшим.
— Вы сейчас говорите моим дочерям, что их недостаточно. И ждете вежливости?
Нина Павловна сжала губы.
— Я говорю, что мужчине нужен наследник.
— А женщине, видимо, нужен рот потише и ноги пошире?
Она сделала резкий вдох.
— Теперь понятно, почему он пошел налево.
Я шагнула вперед.
До нее.
Так близко, что она впервые за разговор чуть отшатнулась.
— Еще раз. Хоть слово. Про мой брак. Про мое тело. Про моих детей. И вы отсюда не уйдете с тем достоинством, на которое так рассчитываете.
В этот момент за моей спиной послышались шаги.
Мира.
Тася.
Они стояли в коридоре и слышали последние фразы.
Нина Павловна увидела их и моментально сменила лицо.
Вот так.
На ходу.
Старая, опытная волчица.
— Девочки, я же к вам приехала, — заулыбалась она.
Мира посмотрела на нее ледяно.
— Не надо.
— Что?
— Не надо делать вид, что вы
