будущую женщину.
Может быть, уже даже более трезвую, чем была я в ее возрасте.
— Это не ты сделала, — сказала она.
Простая фраза.
Но мне от нее захотелось плакать сильнее, чем от всего мерзкого текста в канале.
Я переслала публикацию Олегу Викторовичу.
Потом — Илье.
Да, после всей правды про него я все равно продолжала пересылать ему главное.
Это было новой формой честности: признавать, что доверие ранено, но функциональная опора все равно существует.
Олег Викторович отписался сухо:
Фиксируем. Не реагировать публично.
Илья позвонил.
— Вы это видели? — спросил сразу.
— Да.
— Не читайте комментарии.
— Уже поздно.
— Тогда не читайте дальше.
Я устало прикрыла глаза.
— Илья, иногда мне кажется, что вся моя жизнь сейчас состоит из указаний, что не делать, чтобы выжить.
— А вам больше нравится импровизация рядом с Волком?
Он специально использовал это имя так, как его называли свои.
Без почтения.
Без боязни.
И это почему-то чуть выпрямило мне спину.
— Нет, — сказала я.
— Тогда слушайте дальше. Публично молчим. Детям — минимальный доступ к этому дерьму. Я постараюсь выяснить, кто вбросил.
— Ты и правда можешь?
Пауза.
— Могу попытаться.
Я горько усмехнулась.
— У вас у всех очень любимое слово — попытаться.
— Потому что люди, которые обещают гарантии там, где идет грязная борьба, обычно врут.
Это была правда.
И именно поэтому я опять на него не злилась.
Хотя хотела.
Позже тем же вечером пришло сообщение от Гордея.
Интернет — грязное место. Ты должна понимать, что публичные скандалы туда быстро текут. Еще можно все свернуть.
Я смотрела на эти слова и думала:
вот до какой степени нужно быть испорченным, чтобы слить о матери своих детей грязь в полуподпольный канал, а потом прийти с видом мужчины, предлагающего ей спасение от интернета.
Я не ответила.
Потому что впервые поняла:
он уже не просто борется за контроль.
Он мстит за потерю власти надо мной.
--
Глава 22
В новую квартиру мы въехали в конце ноября.
Небольшая, трехкомнатная, на высоком этаже, с окнами во двор и кухней, где пятерым уже тесно, но пока можно жить. Рядом парк, школа в двадцати минутах, автобусная остановка, аптечный пункт, магазин, пекарня.
Ничего статусного.
Ничего роскошного.
Ничего, что хоть как-то напоминало жизнь с Гордеем.
И именно поэтому — почти рай.
Поля бегала по пустым комнатам и кричала, что здесь эхо как в замке.
Тася сразу выбирала, где будет учить уроки.
Мира попросила только одно — “чтобы у меня была дверь, которую можно закрывать”.
Я понимала это слишком хорошо.
Даниил приехал снова.
На этот раз со стеллажами, детской кроватью и какими-то полками, которые “случайно оказались лишними на объекте”.
Я не спрашивала, насколько случайно.
И он был достаточно умным, чтобы не делать из помощи широкого жеста.
Мы собирали мебель почти до ночи.
Мать командовала едой и коробками.
Поля крутилась под ногами.
Тася клеила бумажки на ящики.
Мира молча сортировала книги.
Даниил работал быстро, уверенно, без суеты.
В какой-то момент мы остались на кухне вдвоем — он закручивал ручку у шкафа, я раскладывала чашки.
За окном медленно падал снег.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что.
— Нет, правда.
Он поставил отвертку на стол.
— Я не делаю одолжение.
— А что тогда?
Он посмотрел на меня.
— Нормальную мужскую работу рядом с женщиной, которой и так слишком долго приходилось тащить все с перекошенным весом.
Я замерла.
Потому что это была не комплиментная чушь.
И не попытка залезть ко мне в сердце на фоне помощи.
Просто точное наблюдение.
— Осторожнее, — сказала я тихо. — Я сейчас плохо переношу мужчин, которые слишком хорошо видят.
Он чуть усмехнулся.
— А я плохо переношу мужчин, которые делают вид, что не видят.
Тишина между нами стала плотнее.
Опаснее.
Теплее.
Я отвернулась к окну.
Снежинки липли к стеклу и таяли.
— У тебя когда-нибудь была женщина вроде меня? — спросила я вдруг, сама не понимая, зачем.
Он не ответил сразу.
— В каком смысле “вроде тебя”?
Я сжала чашку в ладонях.
— Большая.
Взрослая.
С детьми.
С тяжелой историей.
Не девочка, на которую приятно смотреть на фоне новой мебели.
Даниил долго молчал.
Потом подошел чуть ближе.
Не вплотную.
Но ближе, чем было безопасно для моего спокойствия.
— У меня не было женщины, рядом с которой мне так ясно хотелось бы, чтобы она перестала уменьшать себя в собственных глазах, — сказал он.
Я медленно вдохнула.
Этого никто не должен был говорить мне на кухне в новой квартире, пока у меня еще не зажила даже грубая корка после Гордея.
Это было неправильно.
Слишком рано.
Слишком честно.
И от этого — еще опаснее.
— Не надо, — сказала я почти шепотом.
Он кивнул сразу.
— Хорошо.
И отошел.
Без давления.
Без попытки развить.
Без мужского “но я же вижу”.
Вот это и было самым страшным:
рядом с ним ничего не нужно было отбивать.
А я уже настолько привыкла жить в обороне, что отсутствие штурма само по себе почти ломало.
--
Глава 23
Первый по-настоящему грязный ход Гордей сделал под Новый год.
Он подал заявление в опеку.
Формально — “в целях защиты интересов детей на фоне тяжелого семейного конфликта”.
Фактически — чтобы зафиксировать меня как нестабильную мать, живущую в стесненных условиях, временно без работы, с признаками “психоэмоциональной перегрузки”.
Когда я прочитала формулировки, мне сначала стало физически трудно дышать.
Потом — очень спокойно.
Наверное, есть какой-то предел страха, за которым он перестает парализовать и становится просто еще одной задачей на столе.
— Ну что ж, — сказала я вслух, дочитав до конца. — Значит, опека.
Мать отняла у меня бумаги, быстро пробежала глазами и только усмехнулась.
— Сволочь грамотная.
— Да.
— Бить будет не по детям. По тебе как по матери.
— Знаю.
И именно тогда в дверь позвонили.
Я даже не вздрогнула.
Слишком символично.
На пороге стояли двое:
женщина из органов опеки и молодой мужчина с папкой.
Предельно вежливые.
Предельно нейтральные.
Предельно официальные.
— Мы по заявлению...
— Проходите, — сказала я.
Их явно выбило из ритма то, что я не растерялась, не залепетала, не сделала вид, что не понимаю сути происходящего.
Они ходили по квартире, смотрели комнаты, условия, кровати, столы, полки, запасы еды, лекарства, одежду.
Поля сначала испугалась, потом прилипла ко мне.
Тася сжалась вся.
Мира стояла слишком прямо, почти вызывающе.
— Девочки учатся? — спросила женщина.
— Да.
— Есть ли у матери вредные привычки?
— Бывают ли резкие эмоциональные срывы?
— Оставляет ли она вас
