одних?
— Говорит ли плохо об отце?
Вот здесь мне захотелось разнести стену головой.
Но я молчала.
Потому что это был его расчет.
Довести меня до срыва там, где потом это можно вложить в папку.
Когда женщина попросила поговорить с детьми отдельно, я сказала:
— Только при открытой двери.
Она хотела возразить.
Но я уже позвонила Олегу Викторовичу по громкой связи и сообщила, что к нам пришла опека без предварительного согласования рамок беседы с несовершеннолетними.
Тон моего юриста через динамик был таким холодным, что вопрос о закрытой двери исчез сам собой.
После ухода опеки я не выдержала.
Впервые за очень долгое время швырнула что-то в стену.
Это была пачка салфеток — смешно, безопасно, глупо.
Но мне нужно было хоть что-то.
Хоть один звук.
— Мам, — тихо сказала Поля. — Папа хочет нас забрать?
Я опустилась перед ней на колени.
Тяжело.
Почти ощущая, как большое тело уже не любит такие резкие движения, как раньше.
— Нет, зайка. Папа хочет, чтобы все было по-его.
— А мы по-чьему?
Господи.
— А мы по-настоящему, — сказала я.
Она не поняла.
Но кивнула.
Иногда детям достаточно интонации.
Позже вечером пришло сообщение от Гордея.
Я предупреждал, что ты ведешь к этому. Все еще можно закончить по-человечески.
Я прочитала и вдруг не почувствовала ничего.
Вообще.
Ни ярости.
Ни боли.
Ни желания ответить.
Только очень ясную мысль:
он уже настолько расчеловечил все вокруг в борьбе за контроль, что никакого “по-человечески” между нами больше не существует в принципе.
И именно это стало моей последней, твердой опорой.
--
Глава 24
Это началось в тишине.
Никаких сирен.
Никаких драк.
Никаких глупых предчувствий в музыке.
Просто в один декабрьский вечер Милана написала:
Я решилась. Уезжаю с ребенком.
Я перечитала сообщение дважды.
Потом сразу набрала.
Она ответила с первого гудка.
На фоне шумела улица и плакал ребенок.
— Ты где? — спросила я.
— В машине. Даниил за рулем. Мы едем.
— Куда?
— За город. К его знакомым. Там дом пустой до весны.
У меня все внутри резко сжалось.
— Ты с ума сошла? Это именно то, что Гордей и ждет — чтобы ты сорвалась в бегство и выглядела нестабильной.
— А мне что, ждать, пока он через суд и врачей выстроит вокруг меня клетку? — выдохнула она. — Он сегодня был у мамы. Сказал, что если я не одумаюсь, он “вынужден будет действовать системно”.
Системно.
Его любимое слово перед большой подлостью.
— Где Даниил? — спросила я.
— Здесь. Он все слышал. Он сказал, что мы не останемся в городе.
На заднем плане прозвучал мужской голос:
— Скажи ей, что если Волк полезет за тобой, теперь будет не только по бумажкам.
Я узнала Даниила сразу.
И от этого мне стало только хуже.
Потому что одно дело — защищать сестру.
Другое — ввязаться в прямую мужскую войну с Гордеем.
Такие войны редко заканчиваются красиво.
— Передай трубку брату, — сказала я.
Через секунду заговорил Даниил.
— Да.
— Ты везешь ее куда?
— В безопасное место.
— Это не ответ.
— Другого сейчас нет.
— Даниил, если ты просто спрячешь Милану с ребенком, Волк сделает из этого кейс о похищении сына, истерике матери и криминальном брате. Ты понимаешь?
Он помолчал.
Потом очень спокойно сказал:
— Да.
— И все равно везешь.
— Да.
— Почему?
Пауза.
Очень короткая.
Тяжелая.
— Потому что сегодня я понял: если ее сейчас не увезти, она через неделю сама откроет ему дверь и отдаст все, лишь бы он перестал давить. А я этого не допущу.
Я закрыла глаза.
Проклятье.
Он был прав.
И неправ одновременно.
— Пришли мне адрес, когда доедете, — сказала я.
— Не могу.
— Что?
— Чем меньше ты знаешь, тем меньше с тебя можно будет взять.
Опять мужчины.
Опять решают.
Опять “ради безопасности”.
И если бы не весь этот ад вокруг, я бы уже, наверное, кричала.
Но сейчас было не до принципов.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда хотя бы выйдите на связь, когда будете на месте.
— Выйдем.
Он отключился.
Я еще минуту стояла посреди кухни с телефоном в руке и чувствовала, как во мне медленно разрастается не просто тревога — знание.
Это слишком крупное движение.
Слишком запоздалое.
Слишком видимое.
Гордей не даст им уйти тихо.
Через сорок минут я не выдержала и написала Милане:
Доехали?
Ответа не было.
Еще через двадцать минут — снова:
Милана?
Тишина.
Я набрала.
Телефон выключен.
Набрала Даниила.
Выключен.
У меня пересохло во рту.
Еще через десять минут позвонил сам Гордей.
Я ответила сразу.
— Где они? — спросила я.
На том конце было слышно только его дыхание.
Спокойное.
Слишком спокойное.
Потом он сказал:
— Не лезь туда, где уже ничего не можешь изменить.
У меня внутри все оборвалось.
— Гордей...
Он перебил:
— Теперь у меня есть сын.
— И скоро снова будет семья.
Связь оборвалась.
Я стояла посреди кухни, не чувствуя ног.
Телефон был холодным.
Воздух — тоже.
За окном шел снег.
Где-то наверху смеялась Поля, еще не зная, что взрослая война только что пересекла новую черту.
А я уже знала.
Милана исчезла.
И если Даниил был с ней — значит, исчез и он.
Конец первой части.
Часть 2
Глава 25
Я не помню, как доехала до дома Миланиной матери.
Потом, много позже, я пыталась восстановить маршрут по огрызкам: снег в свете фар, звонок Олегу Викторовичу, голос матери: “я еду с тобой”, мою собственную ладонь на руле, белую и слишком твердую, как у человека, который боится отпустить не дорогу — себя.
Дом встретил нас темнотой в окнах кухни и светом в зале. Дверь открыла сама Миланина мать — растрепанная, в халате, с лицом женщины, которую за последние месяцы слишком часто заставляли ждать беды.
— Где они? — спросила я с порога.
Она заморгала.
— Кто?
— Милана и Даниил.
По лицу ее мгновенно пошло понимание — и ужас.
— Они уехали... два часа назад.
— С вами связывались?
— Нет. Я думала, уже на месте... — голос сорвался. — Что случилось?
Я не ответила.
Потому что не знала.
Потому что в голове уже выстраивались варианты — один хуже другого.
Мать вошла следом за мной и сразу взяла ситуацию на себя тем жестким, быстрым способом, на который способны только женщины старой закалки.
— Садитесь, — сказала она хозяйке. — Воды. Телефоны. Кто последний говорил с ними?
Я стояла посреди чужой прихожей и вдруг почувствовала, как в груди начинается дрожь.
Не истерика.
Та мелкая, почти электрическая дрожь, которая приходит, когда организм понимает: сейчас,
