подмышку. Маша морщится во сне, что-то бормочет неразборчиво, но не просыпается.
Жду. Считаю секунды. Десять. Двадцать. Сердце стучит в горле.
Писк.
Тридцать девять и два.
— Черт, — вырывается шепотом.
Подскочила. За два часа — почти на два градуса. Это плохо. Это очень плохо.
Быстро иду к двери, заглядываю вниз. Свет на кухне еще горит.
— Владислав Андреевич!
Он появляется почти сразу — в три шага, бесшумно. Будто ждал чего-то. Будто стоял и слушал. Лицо напрягается мгновенно, когда видит мое выражение, — мышцы каменеют, взгляд становится острым.
— Что?
— Температура поднялась. Тридцать девять и два.
Он поднимается, проходит мимо меня в комнату — близко, я чувствую тепло его тела, запах — что-то хвойное, свежее, и под ним — усталость, бессонница. Смотрит на градусник, который я все еще сжимаю в руке, так сильно, что пластик впивается в ладонь. Потом — на Машу.
Его лицо... Я впервые вижу в нем страх. Не панику — он слишком собран для паники. Но страх — настоящий, родительский, глубокий.
— Лекарство когда давали последний раз?
— В одиннадцать. Можно повторить.
— Давайте.
13 глава
Мы двигаемся синхронно. Без лишних слов, без заминок — как будто делали это сотню раз. Он поднимает Машу, усаживает на кровати, придерживает за спину. Большие руки — осторожные, бережные. Она кажется такой маленькой рядом с ним. Такой хрупкой.
Я наливаю сироп в мерную ложечку. Руки больше не дрожат. Некогда.
— Маша, солнышко, — говорю тихо. — Открой ротик. Нужно выпить лекарство.
Она открывает глаза — мутные, сонные, больные. Белки чуть покраснели. Смотрит на меня. На отца. Снова на меня. Губы дрожат.
— Женя?..
— Я здесь. И папа здесь. Давай, выпей. Быстренько.
Она послушно открывает рот. Глотает. Морщится — все лицо сморщивается, как у маленькой обиженной старушки.
— Горькое...
— Сладкое же, — улыбаюсь через силу. Губы почти не слушаются. — Малиновое.
— Все равно горькое, — бормочет она, и в ее голосе — слезы, усталость, детская обида на весь мир за то, что болеет.
И тянется ко мне. Не к отцу — ко мне.
Я сажусь рядом, и она утыкается мне в бок. Горячая макушка под подбородком, влажные от пота волосы щекочут шею. Маленькие пальцы вцепляются в мою футболку — крепко, отчаянно. Как будто я — якорь. Как будто я могу удержать.
Сердце сжимается. Больно. Сладко.
— Папа... — голос сонный, еле слышный, слова смазываются.
Ермаков наклоняется ближе. Его колено почти касается моего. Я чувствую тепло.
— Я здесь, малыш.
— Ты не уйдешь?
— Не уйду.
— И Женя?
Пауза. Крошечная. Я затаиваю дыхание.
— И Женя.
Она вздыхает — глубоко, всем телом. Расслабляется. Пальцы разжимаются, сползают по ткани.
Мы с Ермаковым переглядываемся поверх ее головы. В темноте, разбавленной только голубым светом ночника, я вижу лишь контур его лица. Блеск глаз. Тень, залегшую между бровей.
Что-то проходит между нами. Молча. Без слов. Понимание? Страх? Облегчение от того, что не один?
— Нужен компресс, — говорю одними губами, почти без звука. — Холодный. И питье.
Он кивает. Встает — осторожно, чтобы не качнулось кровать. Выходит.
Я осторожно укладываю Машу обратно на подушку. Она хнычет, тянется ко мне — руки вслепую ловят воздух.
— Тшш, маленькая. Я никуда. Никуда не денусь.
Глажу ее по голове. Мокрые пряди под пальцами. Горячая кожа.
Ермаков возвращается с полотенцем и стаканом воды. Передает мне. Наши пальцы соприкасаются — коротко, случайно.
Я отвожу взгляд. Слишком быстро.
Кладу компресс Маше на лоб. Она вздыхает — облегченно, тихо. Морщинка между бровями разглаживается.
— Так делала Катя, когда Маша болела, — говорит Ермаков. Тихо, почти себе. Голос — глуше, чем обычно. — Мокрое полотенце. Бульон. Сидела рядом часами.
Я молчу. Не знаю, что сказать. Слова кажутся неуместными, лишними. Это его боль. Я не имею права говорить об этом.
— Она бы вас одобрила, — добавляет он после паузы. — Женя.
Женя.
Не Евгения.
Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня — серьезно, устало, как-то... мягко? Без привычной стены. Без дистанции.
В груди становится тесно.
— Спасибо, — говорю. Голос — хриплый. — Это... много значит.
Он кивает. Еле заметно.
Мы сидим рядом — я на краю кровати, он на стуле, который придвинул ближе. Так близко, что я слышу его дыхание. Мерное. Ровное. Успокаивающее.
Меряем температуру каждые пятнадцать минут. Меняем компресс. Поим Машу водой, когда она просыпается — сонная, капризная, сразу засыпающая снова.
Тридцать девять. Тридцать восемь и семь. Тридцать восемь и пять.
Падает. Медленно, но падает.
С каждым измерением что-то отпускает в груди. По чуть-чуть. По градусу.
Где-то между третьим и четвертым измерением Ермаков уходит за чаем. Я слушаю: вот щелкнул чайник, вот звякнули чашки, вот снова шаги.
Возвращается с двумя чашками. Пар поднимается в холодном воздухе детской.
— Держите.
Беру. Пальцы — ледяные — обхватывают горячий фарфор. Пью маленькими глотками. Горячий, сладкий — он добавил сахар, хотя я не просила. Откуда знает, что я пью с сахаром? Или просто угадал?
— Вам нужно поспать, — говорит он. — Вы же весь день на ногах.
— Вы тоже.
— Я привык.
— И я привыкну.
Он хмыкает. Почти усмешка — уголок рта дергается.
— Упрямая.
— Это не упрямство, — возражаю. — Это... — не нахожу слова. Оно вертится где-то на краю сознания, ускользает. — Не знаю. Не могу уйти, пока ей плохо.
Он смотрит на меня долго. Слишком долго. Взгляд — тяжелый, теплый. Я чувствую его кожей, затылком, позвоночником.
Потом отводит глаза. Первым.
— Тогда хотя бы пересядьте в кресло. Оно удобнее.
Кресло стоит в углу, большое, мягкое. Обитое чем-то бархатистым на ощупь — бордовым или темно-синим, в полумраке не разобрать. На спинке — плед, свернутый аккуратным валиком.
— Ладно.
Пересаживаюсь. Ноги подбираю под себя. Кресло принимает меня — мягко, почти ласково. Мышцы ноют от долгого сидения, и только сейчас я понимаю, как устала.
Ермаков остается на неудобном, жестком стуле.
Мы молчим, слушая дыхание Маши. Ровное. Спокойное. Наконец — спокойное.
В углу тикают часы. Ночник продолжает медленно вращаться. Луны и звезды скользят по стенам, по его лицу, по моим рукам.
В половине третьего проверяю ее температуру — тридцать восемь и один.
— Стабильно, — говорю. Голос — шепот. — Должна дальше падать.
— Хорошо, — он трет глаза. Устало. По-человечески. — Это хорошо.
— Вам тоже нужно отдохнуть.
— Я посижу еще.
— Владислав Андреевич...
— Влад.
Я замолкаю. Слово повисает в воздухе — весомое, важное.
— Просто Влад, — повторяет он. Тише.
Просто Влад…
— Ладно, — говорю вслух. Голос не совсем ровный. — Влад.
Он кивает. Еле заметно. В полумраке мне кажется — он почти улыбается.
Может, и важно. Может,
