тепло — везде. Грудью, животом, бедрами.
Между нами — сантиметры. Может, меньше. Воздух — густой, раскаленный. Им невозможно дышать…
Он наклоняется.
Ниже.
Еще ниже.
Его дыхание — на моих губах. Горячее. Рваное. Он тоже — рваное?
— Папа? Женя?
Голос Маши — из кухни.
Мы отскакиваем друг от друга. Одновременно. Как подростки, застигнутые родителями. Его руки исчезают с моей талии — и там, где они были, остается холод. Пустота. Фантомное ощущение пальцев.
— Иду! — кричу. Голос — слишком высокий. Чужой какой-то. — Уже иду, солнышко!
Протискиваюсь мимо него в дверь. Не смотрю. Не могу смотреть. Щеки горят — алым, стыдным. Сердце все еще колотится, отказываясь успокаиваться.
Иду по коридору. Ноги ватные. В руке — носки. Розовые. С котятами. Пальцы сжимают их так, что костяшки белеют.
Что это было?
Что, черт возьми, это было?
Вхожу в кухню. Маша сидит за столом — забралась на стул сама, болтает ногами в воздухе. Босыми. Все еще босыми.
— Вот, — говорю. Голос почти нормальный. Почти. — Давай наденем.
Опускаюсь на корточки. Надеваю носки на маленькие ступни — холодные, бледные. Маша хихикает, ей щекотно.
— Женя, а почему ты красная?
Замираю.
— Я... мне жарко. У плиты стояла.
— А-а-а.
Она принимает объяснение. Легко. По-детски. Тянется к блинам.
Шаги в коридоре. Тяжелые, уверенные. Он входит в кухню — и я смотрю в стол. В тарелку. В чашку. Куда угодно — только не на него.
— Доброе утро, — его голос. Хриплый спросонья. Или не спросонья?
— Доброе, — отвечаю. Стол очень интересный. Очень.
— Папа! Женя сделала блинчики!
— Вижу.
Он садится. Напротив меня. Я чувствую его взгляд — на макушке, на щеках, на руках, которые никак не найдут себе места.
— Спасибо, — говорит. Тихо. — За завтрак.
— Не за что.
Молчание. Маша болтает — о блинчиках, о котиках на носках, о том, что ей уже лучше и можно ли сегодня мультики. Я отвечаю — автоматически, невпопад. Голос работает отдельно от головы.
А в голове — только одно.
Его руки на талии.
Его дыхание на губах.
И то, как он наклонился.
Ниже.
Еще ниже.
И что было бы — если бы Маша не позвала?
15 глава
Влад
Она отступает.
Шаг назад. Еще один. Доски пола скрипят под ее босыми ногами — тихо, жалобно. Розовые носки в руке — смятые, зажатые в кулаке так сильно, что костяшки побелели. Смотрит на меня — глаза огромные, темные, испуганные. Как у оленя в свете фар. Как у человека, застигнутого врасплох чем-то, к чему не был готов.
Испуганные.
Из-за меня.
Что-то внутри сжимается. Больно. Остро.
— Я… Носки. Маша босиком.
Голос — сорванный, хриплый. Не ее голос. Она поднимает руку, показывает носки — розовые, нелепые, с дурацкими котятами. Как доказательство. Как оправдание.
Как будто нужно оправдываться.
Как будто это она сделала что-то не то.
Хочу сказать что-то. Остановить. Объяснить. Слова стоят в горле и не могут прорваться. Язык — как наждак.
Но она уже разворачивается. Уже бежит по коридору — быстро, почти спотыкаясь. Волосы разлетаются за спиной — каштановые пряди в полоске солнечного света из окна. Моя футболка — та, что я дал ей вчера — задирается на бедре. Мелькает полоска кожи. Светлая. Нежная.
Отвожу взгляд. Заставляю себя отвести.
Стою в дверном проеме. Смотрю ей вслед. Пальцы впиваются в косяк.
Руки все еще помнят. Изгиб талии под пальцами — тонкий, теплый, идеально ложащийся в ладони. Мне кажется, или она сейчас не такая, какой была в первый день? Ткань футболки — мягкая, нагретая ее телом. Ее тепло — сквозь хлопок — на моих пальцах. Как она замерла под моим прикосновением, причем вся. Как перестала дышать. Как подняла глаза — медленно, неуверенно, будто боясь того, что увидит. Как посмотрела…
Как произнесла мое имя.
Влад…
Не Владислав Андреевич. Не «вы». Просто — Влад. Тихо. Почти шепотом. На выдохе. Губы приоткрылись и я смотрел на них. На эти губы. На тень над верхней. На едва заметную трещинку на нижней. И думал...
О чем я думал?
О том, какие они на вкус?
Провожу ладонью по лицу. Грубо. Почти зло. Щетина царапает пальцы — острая, колкая. Не брился со вчера. Не спал нормально — четыре часа на стуле, шея до сих пор ноет тупой, нудной болью. Спина — как деревянная. В голове — туман.
Может, дело в этом. Усталость. Недосып. Помутнение рассудка.
Это объясняет.
Должно объяснять.
Но ни черта не объясняет.
Снизу — голоса. Ее голос — мягкий, теплый, обволакивающий. Машин — звонкий, капризный. Смех — ее смех — слышится приятно даже сюда.
Что-то внутри откликается. Тянется на этот звук. Как растение к свету.
Подхожу к лестнице. Не спускаюсь — просто стою наверху, в тени. Слушаю.
— Щекотно!
— Потерпи. Второй остался.
— А почему у тебя руки трясутся?
Пауза. Короткая. Бьющая под дых.
Я затаиваю дыхание. Сердце — громко, слишком громко в тишине.
— Замерзла. Холодно было.
Из-за меня.
Ее руки дрожали — из-за меня.
Опускаю голову. Упираюсь лбом в дверной косяк.
Что я делаю?
Что я, черт возьми, делаю?
Она — Машина няня. Ей двадцать шесть. Двадцать шесть лет — взрослая женщина, не девочка. Она работает на меня. На меня. С моей дочкой. Это — граница. Красная линия. Железобетонная стена.
Но все же стою здесь. В тени. Как вор. Слушаю ее голос. Ловлю каждую ноту. И думаю о том, как она смотрела на меня — снизу вверх, с этой смесью страха и чего-то еще. О том, как ее губы приоткрылись — влажные, теплые. О том, как я наклонился — ближе, еще ближе — чувствуя ее дыхание на своих губах, запах ее волос, тепло ее кожи — и если бы Маша не позвала…
Если бы Маша не позвала…
Что бы я сделал?
Знаю, что бы сделал.
Закрываю глаза. Крепко. До красных пятен под веками. В темноте — ее лицо. Близко. Слишком близко. Каждая деталь — выжжена на сетчатке. Веснушки на переносице — россыпь, созвездие, я никогда раньше не замечал. Ресницы — длинные, темные, отбрасывающие тени на скулы. Дрожат. Как крылья бабочки. Зрачки — расширенные, почти съевшие медовую радужку.
Она тоже. Она тоже чувствовала.
Или мне показалось?
Или я вижу то, что хочу видеть?
— Ешь блинчики. Остынут.
Ее голос. Снизу. Нормальный. Спокойный. Ровный. Как будто ничего не было. Как будто последние пять минут — только мой бред. Моя галлюцинация.
Открываю глаза. Отталкиваюсь
