от косяка — резко, со злостью на себя. Иду в ванную — умыться, прийти в себя, вспомнить, кто я такой и кем должен быть.
Вода — холодная, почти ледяная. Бьет в лицо, обжигает кожу. Стекает по шее, за воротник, по позвоночнику. Мурашки — волной, от затылка до поясницы. Держусь за края раковины — пальцы белеют на фаянсе. Смотрю на свое отражение.
Кто ты такой?
Глаза — красные от недосыпа, с сеткой полопавшихся капилляров. Щетина — темная, неряшливая, двухдневная. Морщины у глаз… когда они появились?
Мне тридцать три года. Вдовец. Отец.
А чувствую себя — как мальчишка. Шестнадцатилетний пацан перед первым свиданием. Как идиот. Как кто-то, кто забыл все правила, которые сам себе придумал.
Катя.
Имя всплывает само. Привычно. Больно. Как нож между ребер — знакомый, притерпевшийся, но все еще острый.
Три года. Три года, как ее нет. Три года я просыпаюсь в пустой кровати — на своей стороне, никогда не перекатываясь на ее. Три года засыпаю один — в тишине, которая давит на уши. Три года смотрю на женщин и не чувствую — ничего. Пустота. Онемение. Как отмороженные пальцы — знаешь, что они есть, видишь их, но не ощущаешь.
Мертвая зона. Внутри. Там, где раньше умел чувствовать.
Были женщины. После. Не много. Две? Три? Не помню лиц. Не помню имен. Не хочу помнить. Тела в темноте, механика движений, попытка почувствовать хоть что-то. Хоть искру. Хоть тень тепла…
Я думал — все. Думал — умерло вместе с ней. Похоронено в той же земле, рядом с ней. Способность чувствовать. Хотеть. Не только тело — душу. Не только секс — все остальное. Все то, что делает человека живым.
Думал — так и буду жить дальше, существовать для своей малышки и больше ничего не чувствовать…
Смирился.
Почти смирился.
А сейчас…
Сейчас — она в моей голове. Стоит на моей кухне. В моей футболке — той, старой, вылинявшей, которая болтается на ее тонких плечах. Кажется, она похудела… То ли Маша ее загоняет, то ли это я по другому на нее смотрю. Готовит блины для моей дочери — переворачивает их на сковороде ловким, привычным движением. Смеется Машиным шуткам — запрокидывая голову, открывая длинную шею.
И я смотрю на нее. Как завороженный. Как одержимый. И что-то внутри шевелится. Ворочается. Просыпается.
Не желание. Не только желание. Хотя и оно тоже — горячее, тяжелое, забытое, бьющееся в паху тупой, ноющей болью. Но не только.
Что-то другое.
Что-то, чему я не знаю названия. Или боюсь дать название. Что-то теплое, тянущее. Как первый глоток воды после жажды. Как будто кто-то взял меня за руку — мягко, но настойчиво — и потянул. Туда, где свет. Туда, где — можно дышать. Туда, где я снова могу ожить.
Страшно.
Выключаю воду. Вытираю лицо полотенцем — жестким, махровым, царапающим кожу. Смотрю на себя — еще раз. Прямо в глаза.
Ты должен остановиться.
Она — работает на тебя. Маша не должна видеть меня с нянями. Не должна думать, что няня может уйти потому что что-то не так с ее папой… У нее не много взрослых, с кем она может болтать без умолку и баловаться, играться и смеяться так открыто.
Все правильно. Все логично. Это взрослое решение. Разумное. Единственно верное.
Но когда я выхожу из ванной и иду к лестнице — ноги несут сами. Помимо воли. Помимо разума. И когда я слышу ее голос снизу — низкий, мягкий, согревающий — сердце делает что-то странное. Сбивается с ритма. Спотыкается. Замирает на полударе и бьется — неровно, гулко, в горле, в ушах, везде.
Как подростковое.
Как — живое…
Она стоит у плиты спиной ко мне. Моя футболка висит на ней мешком, волосы собраны в небрежный хвост — растрепанный, как у девочки, которая только что проснулась. Открытая шея, тонкая и длинная, а под левым ухом — крошечная темная родинка.
— Папа! — Маша вскидывает голову, рот перемазан малиновым джемом, губы блестят. — Смотри, какие блинчики! Женя сделала! Вкусные-превкусные!
— Вижу.
Голос звучит ровно. Почти ровно — если не вслушиваться, если не знать, что произошло.
Она не оборачивается. Плечи поднимаются к ушам, линия позвоночника натягивается струной, пальцы сжимают лопатку — зачем ей лопатка, если блины уже горкой лежат на тарелке, золотистые, готовые?
Из-за меня.
Кажется, она чувствует мое присутствие каждой клеткой тела.
Сажусь за стол напротив ее места. Маша болтает про джем, про мед, про «хочу все сразу, пап, ну пожалуйста», а я отвечаю что-то — не помню что. Голос работает отдельно от сознания.
Наконец она садится — осторожно опускается на самый край стула, смотрит в тарелку. Берет блин за краешек, жует механически, не чувствуя вкуса. Скулы заострились, порозовели, ресницы опущены.
Я смотрю на нее и не могу не смотреть — на тонкие пальцы, держащие вилку так бережно, словно что-то хрупкое; на немного дрожащие ресницы; на нежный румянец, который ее выдает.
Красивая.
Когда я последний раз думал о женщине именно так — «красивая»? Не «привлекательная», не «интересная». Просто красивая, как факт…
Не помню.
Она поднимает глаза, и наши взгляды встречаются на одну секунду. В ее глазах — вопрос, тонкий страх, как пленка первого льда, и что-то еще: крошечная хрупкая надежда.
Нет. Показалось. Должно было показаться.
Отвожу взгляд первым — и это стоит усилия, физического, как оторвать руку от магнита. Нужно остановиться сейчас, пока не поздно, пока не наломал дров.
— Маша, доедай. Потом мультики, останешься на пару дней дома, чтобы никого не заразить…
Голос звучит тверже, чем нужно.
— Ура!
Топот босых ног, скольжение розовых носков по паркету, смех — и она убегает.
Мы одни.
Тишина наваливается тяжелой, давящей волной. Слышу свое дыхание и ее.
— Евгения, простите за то, что было наверху, — выкладываю кирпичик за кирпичиком, возвращая стену на место. — Это было неправильно.
Слово горчит на языке.
— Ничего не было. Вы просто поймали меня, чтобы я не упала.
Смотрю ей прямо в глаза. Она не отводит взгляд, упрямо вздергивает подбородок. Врет. Мы оба это знаем. Мы оба были там, оба чувствовали этот момент, вдыхали этот наэлектризованный, звенящий воздух между нами.
Но она дает мне выход — возможность сделать вид, что ничего не произошло.
— Да. Просто поймал.
— Мне нужно ехать. Работа.
Встаю слишком резко, стул скрипит по полу.
— Конечно.
На полпути к двери останавливаюсь сам не зная зачем:
— Вы можете остаться с Машей до вечера?
Зачем я спросил?
