На самом деле, считаю, что это…
— Отец-отец, ты, видимо, ни хрена не понимаешь.
— Ну, так расскажи. Времени полно. Вечер однозначно твой!
Он собирается, приготавливаясь меня внимательно послушать. А мне, на самом деле, нечего ему сказать. Не так все должно было произойти. Я бы самостоятельно восстановился, окончательно поправился, прошел через все с улыбкой на своем лице, шутя, смеясь, лукавя. Никто бы ни о чем не узнал. Перелистнул страницу и дальше пошагал. А так…
Получилось очень некрасиво.
— Если ты не хочешь об этом говорить, то я не настаиваю, — как будто где-то вдалеке грохочет знакомый с детства голос.
— Эля умерла от запущенной пневмонии, отец, а посмертно выяснилось, что ее иммунитет был ослаблен не только легочной инфекцией, но и сопутствующими заболеваниями. Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Считаешь, что виноват в смерти женщины, которую любил?
Сейчас уверен на все сто процентов, что по-настоящему не любил ее!
— Да.
— Почему?
— Об этом не хочу говорить, — бурчу, понурив голову.
— Намерен остаток жизни провести, искупая свою вину перед умершим человеком?
— На это я, наверное, не способен.
— А это мертвым и не нужно, Петр, — резко осекается и моментально замолкает.
— Я изменял ей, значит…
— Ни хрена не значит, а в твои измены я никогда не поверю. Наверное, должен предусмотрительно добавить: «Извини, малыш»? — кривляется, напяливая на свое лицо как будто восковую маску.
— Это еще почему? — мотаю головой, словно конь, пристраивающийся к неудобствам и смакующий новые удила.
— Ты шалопай, но точно не предатель.
— Да ты меня совсем не знаешь, — отмахиваюсь от него и снова откланяюсь. — Близкие могут неприятно удивлять, отец.
— Поверю в случайное медицинское заражение, например, переливание крови, недобросовестные стоматологические услуги, наконец. Поверю в несчастный случай, поверю в генетический дефект и слабую иммунную систему, но в то, что ты предатель не поверю никогда.
Извини, отец! Извини за это, но правда все же больно бьет по самолюбию твоего сынка, поэтому для тебя все истинное останется за наглой ложью и за фальшивым кадром, которые я сногсшибательно, как по нотам, до конца и на одном несбившемся дыхании доиграю.
— Жаль, жаль, — как бы сокрушаюсь. — Как же ты столько лет на свете живешь, а до сих пор не догоняешь, что никто ни для кого не является раскрытой, однозначной и понятной научно-популярной книгой, которую листаешь под соответствующее настроение, но не для внимательного чтения. Сегодня — летняя картинка, а завтра — осенний сплин, а там, глядишь, мороз и слякоть. Циклируем тома, особо не вникая в содержание.
— Раз ты так настаиваешь, то пусть будет эта версия. Теперь другой вопрос. Позволишь?
— Валяй, — скалюсь.
— Основательные проблемы с верностью — но только по твоим словам, — а за милой девочкой страдаешь.
Вообще не вижу связи, но отцу, конечно же, виднее.
— Не страдаю.
— Не буду спорить, Петр. Ей тоже будешь изменять, кивая на свое непостоянство? Или тут иное?
Такое чувство, что я прохожу какой-то изощренный тест-драйв. Меня по маковку погружают в жижу из неудобных ситуаций, а я без помощи рук и пресловутых трех попыток должен вытащить себя из трясины, на дно которой провалюсь, если не предприму каких-нибудь воскресающих меня мероприятий. Например, за волосы схвачу и приподниму себя над засасывающей очень плотной водной гладью.
— Не переводи, пожалуйста, все на Туза.
— Туза? — старший сильно изумляется. — А причем тут Тузик?
— Т… Т… Т… Тосик! — заикаясь, исправляю имя. — На Антонию не переводи, пожалуйста. Блин, ты ведь понял меня.
— Вполне! Я сказал «за девочкой», потом добавил обезличенное «ей», а ты быстренько подставил соответствующее имя. Тузик, Тосик, Антония… Это Ния!
— М-м-м, — сморщиваюсь от какой-то вони, раздуваю ноздри, закусываю нижнюю губу, зубами снимаю задравшуюся шкурку, нажимаю на мякоть, вонзаюсь в слизистую, хриплю и, коверкая родную речь, шепчу. — Ничего не решено, отец. Она не отвечает…
— Отвечает, — меня перебивает.
— Н-е-е-ет, — отрицание сиплю.
— Не стану переубеждать, но Сергей сказал, что помогать больше не намерен. Он волнуется за ее здоровье, говорит, что у нее аллергия на глютен, а твоя сдоба…
— Она здорова, нет у Туза непереносимости глютена. Полнейшая фигня.
— Петь, Петь… — отец уже в открытую хохочет. — Ты, правда, что ли, ей булочки готовишь?
Ни черта смешного в этом не нахожу. Если получается, если есть желание, если время позволяет, если я хочу ее порадовать… Что его так, черт возьми, в этом забавляет?
— Сергей выдвинул условие, — отсмеявшись, продолжает.
— Тебе! — произношу сквозь зубы. — Не впутывай меня.
— Короче! Режим «стоп, папкина помощь» переведен на чертов максимум. А ты уходишь в автономное плавание! Услышал?
— Он мне не помогал, — скулю, уродуя нервной судорогой рожу. Щеки сильно парусят, а зубы на соответствующие цифры совсем не попадают.
— Ну, хватит! — со шлепком прикладывает ладонь о белоснежную скатерть, укрывающую ресторанный стол.
— Что-нибудь еще? — чрезвычайно своевременно вклинивается официант в наш тяжелый разговор.
Не заметил, если честно, как этот надушенный коротко стриженный хрен материализовался из ничего и с какого края к нам на подкрадухах подошел.
— Счет, — отец задирает голову и снизу-вверх ведет обычный разговор. — У вас есть что-нибудь на вынос? — как будто между прочим интересуется.
— Только десерты, — с милейшей улыбкой «половой» отзывается на его вопрос.
— Это замечательно. То, что нужно! — отец направляет свой взор на меня. — Зефир для мамы, а для Тосика… Петь, что скажешь? Сладенького, например. М? — подмигивает мне и улыбается, не скрывая того, что сильно наслаждается тем, как филигранно достает меня.
— У вас есть джелато? — на автомате уточняю.
— Да, конечно.
«Ей» нравится тройная порция: крупный шарик с банановым сиропом, кофейный по форме идеальный жирненький кругляш с шоколадной крошкой и зеленый фисташковый грех, который «девочка» катает, облизывая со всех сторон блестящую, отполированную ее движениями десертную ложку. Я помню, как она стонала и блаженно улыбалась, когда подобное угощение ковыряла каждый вечер нашего совместного круиза. «Она» большая сладкоежка с собственными немного странными вкусовыми
